— Убить? Ты рехнулся? Я не могу просто так взять и убить человека лишь потому, что ты этого захотел! Сейчас не те времена, в которые ты жил, где по одному требованию казнили сотни людей!
— Ах, те чудные времена! — улыбнулся старик, мечтательно закрыв глаза.
— Сейчас так нельзя, — взяв себя в руки, произнес Зарен. — Ты понимаешь, какой это вызовет скандал?
— Скандал? — Григорий усмехнулся. — Ты боишься скандала, Виктор? Ты, кто хотел когда-то править миром?
— Я не боюсь, я просчитываю риски.
— А я тебе говорю: риски будут позже. Сейчас этот мальчишка слаб. Но с каждым днем он становится сильнее. Его дар растет. Та пустота, что внутри него, — она голодна. И она будет жрать все, что попадется на пути. Он смог убить моих стражей. А еще смог разрушить мой аватар. Как тебе такое, Виктор Зарен?
Архимаг молчал, переваривая информацию.
— И если ты дашь ему время, он станет сильнее тебя.
— Сильнее меня? — в голосе Зарена послышались стальные нотки. — Не приукрашивай!
Григорий улыбнулся. Медленно, страшно.
— Я не приукрашиваю. Ты знаешь, о чем я, Виктор. Ты был моим учеником. Ты видел, как я пал. И ты знаешь, почему. — Он положил руку на плечо архимагу. — Не повторяй моих ошибок. Не жди, когда враг наберется сил. Бей первым. Сейчас.
Зарен посмотрел в глаза своего учителя. Того, кто когда-то учил его темной магии. Того, кто проиграл. Того, кто теперь стоял перед ним в чужом теле, но с той же жаждой власти.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю.
— Думай быстро, — ответил Григорий, возвращаясь в кресло и начиная выписывать в воздухе очередную руну подпитки силы. — Время не ждет. А этот мальчишка… он уже близок к тому, чтобы стать тем, кого ты не сможешь остановить.
***
Машина остановилась у кованых ворот, за которыми открывалась широкая подъездная аллея. Мы быстро отпустили таксиста (светиться на старой «Волге» было нельзя) и направились к входу.
Особняк графини Шуваловой стоял в глубине парка, окруженный старыми липами, чьи ветви причудливо переплетались в свете газовых фонарей.
Само здание было великолепно. Трехэтажный особняк в стиле позднего классицизма, с колоннами, лепниной и широкими арочными окнами, из которых лился теплый, золотистый свет. Парадный подъезд освещали десятки свечей в стеклянных колбах, и на фоне темного неба это выглядело как иллюстрация к старинному роману.
— Лиза любит классику, — сказал Федор Ильич. — Поэтому вместо простых электрических лампочек — такая красота.
Из открытых окон доносилась музыка. Небольшой оркестр играл что-то легкое, танцевальное — вальс, кажется. Звуки струнных смешивались с тихим плеском фонтана, что бил посередине подъездного круга. Струи воды, подсвеченные снизу, взлетали вверх и падали, рассыпаясь мириадами искр.
— Красиво, — выдохнул я.
— Да, — тихо ответил Федор Ильич. — Лиза всегда умела создавать красоту.
Я взглянул на него. Старик стоял, глядя на особняк, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Волнение. Почти юношеское, трогательное. Даже удивительно стало — боевой маг и волнуется. Когда вчера умирал так не переживал. А тут…
— Давно не были? — спросил я тихо.
— Давно, — ответил он.
Он поправил галстук дрожащей рукой, одернул фрак.
— Идем. Нечего стоять.
Мы подошли к воротам. Двое охранников преградили путь.
— Свои, — сказал Федор Ильич, показывая ладонь.
Я вдруг увидел, что там что-то проступило — то ли татуировка, то ли какой-то магический знак.
— Проходите, — кивнул охранник.
— Спасибо, — ответил маг. И шепнул мне: — Лиза давно дала мне магический пропуск Думал не понадобится. А нет, пригодился.
Мы поднялись по широкой лестнице, и лакей в расшитой ливрее распахнул перед нами двери.
Внутри было еще роскошнее. Огромный зал, залитый светом хрустальных люстр, паркет, начищенный до зеркального блеска, стены, обитые шелком цвета слоновой кости. Гости — мужчины во фраках и мундирах, дамы в вечерних платьях с драгоценностями — прогуливались, беседовали, смеялись. У дальней стены играл оркестр, и несколько пар уже кружились в вальсе.
Лакей принял наши пальто, и мы остались во фраках. Я вдруг почувствовал себя неуютно — слишком много незнакомых лиц, слишком много взглядов, скользящих по нам с легким, едва заметным любопытством.
— Шампанского? — предложил Федор Ильич, беря с подноса проходящего официанта два бокала.
Я взял, сделал глоток. Хорошее, легкое, с пузырьками, которые щекотали нос.
— Не дергайся, — тихо сказал старик, заметив мое напряжение. — Ты здесь просто племянник из провинции. Любуешься, удивляешься, никого не знаешь. Нормально.
— А если спросят, кто я?
— Скажешь, что со мной. А меня, может, еще кто-то помнит. — Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной.
Мы прошли вглубь зала, стараясь держаться у стен, не привлекая внимания. Краем уха я ловил обрывки разговоров:
— …слышали, что в Архиве случилось?
— …говорят, прорыв какой-то…
— …а Зарен опять отличился…
— …княгиня, вы восхитительны сегодня…
Никто не обращал на нас внимания. Я выдохнул чуть свободнее.
— Елизавета Петровна еще не спустилась, — донеслось из толпы. — Ждем хозяйку.
Федор Ильич заметно напрягся, но вида не подал.
— Подождем, — сказал он, делая глоток шампанского.
Чуть в стороне, перебивая музыку, раздался чей-то голос. Громкий, развязный, чуть пьяный, который явно не собирался считаться с тем, что вокруг люди.
— …да брось ты, этот провинциальный сброд только портит вид! Я вообще не понимаю, как они сюда попадают. Наверное, через черный ход.
Я обернулся.
В трех метрах от нас, в компании двух таких же разодетых молодых людей, стоял парень. Лет двадцати пяти, не больше, светловолосый, с холеным, но неприятным в оспинах лицом. То, как он держал бокал, как кривил губы, как смотрел на окружающих, чувствовалось что-то отталкивающее. Презрение. Чувство собственного превосходства, которое не нужно было доказывать — оно просто было написано на лице.
— Виконт Мышкин, старший сын графа Мышкина — шепнул Федор Ильич. — Племянник старого князя. Неприятный тип, скажу я вам.
Виконт заметил, что я на него смотрю. Усмехнулся, поднял бокал в насмешливом тосте.
— О, провинция тоже хочет быть в центре событий, — сказал он достаточно громко, чтобы я услышал. — Мило. Очень мило.
Я стиснул зубы. Федор Ильич положил руку мне на плечо.
— Не обращай внимания, — тихо сказал он. — Не для того пришли.
Я кивнул, отвел взгляд. Но краем глаза продолжал следить за князем. Что-то подсказывало: этот тип еще даст о себе знать.
***
Разговоры в зале стихли сами собой. Музыка продолжала играть, но голоса гостей приглушились, и все взгляды устремились к лестнице.
Она спускалась медленно, с той грацией, которая не нуждается в спешке. Елизавета Петровна Шувалова.
Ей было, наверное, около шестидесяти, но годы словно не властны были над ней. Высокая, статная, с идеальной осанкой, которую не скрывало даже вечернее платье глубокого бордового цвета, расшитое серебряной нитью. Седые волосы были уложены в сложную прическу, открывающую тонкую шею и изящные плечи. В ушах — сапфировые серьги.
Но главным были глаза. Большие, темные, они смотрели на гостей с той особенной смесью тепла и иронии, которая бывает только у женщин, проживших долгую жизнь и не растерявших при этом интереса к ней. Она улыбалась — чуть сдержанно, чуть отстраненно, и в этой улыбке чувствовалась порода.
Красавица. Настоящая. Не та, что требует ярких красок и откровенных нарядов, а та, что светится изнутри.
Я невольно перевел взгляд на Федора Ильича.
И увидел, как меняется его лицо.
Старик словно помолодел на глазах. Исчезла больничная бледность, разгладились морщины, выпрямились плечи. Он смотрел на нее так, будто видел перед собой не пожилую графиню, а ту самую девушку, с которой танцевал весь вечер сорок пять лет назад.
— Лиза, — прошептал он одними губами.
Гости окружили ее мгновенно. Кто-то целовал руку, кто-то приветствовал, кто-то просто ловил взгляд. Она улыбалась, кивала, говорила несколько слов каждому — и делала это так естественно, что никто не чувствовал себя обделенным.
— Толпа, — тихо сказал я. — Ближе не подойти.
— Подождем, — согласился Федор Ильич. Голос его дрогнул. — Она всегда умела быть в центре внимания. Это не изменилось.
Он переминался с ноги на ногу, теребил край фрака, и я вдруг понял: передо мной не старый боевой маг, а влюбленный мальчишка, который боится подойти к девушке на школьном балу.
— Я подойду чуть ближе, — сказал он наконец. — Буду рядом. А когда гости отойдут, и она останется одна, перехвачу ее. Ты пока будь здесь. Я подам знак, когда подойти.
— Какой знак?
— Увидишь.
И он шагнул в толпу, ловко лавируя между гостями, и через минуту я потерял его из виду.
Я остался один. С бокалом шампанского, у стены, под прицелом десятков незнакомых глаз, среди аристократов, для которых я был никем. Чудесно.
Я сделал глоток шампанского и постарался слиться с толпой. Вокруг кипела светская жизнь — смеялись дамы, важно беседовали мужчины, оркестр играл что-то неуловимо знакомое.
— О, провинция все еще здесь!
Голос раздался слишком близко. Я обернулся. Виконт стоял в двух шагах, покачиваясь, с бокалом в руке. Его светлые волосы растрепались, галстук съехал набок, а в глазах плескалась та пьяная наглость, которая не предвещает ничего хорошего.
— Любуетесь столичной жизнью? — продолжил он, обращаясь ко мне, но так громко, что несколько голов повернулись в нашу сторону. — Набираетесь впечатлений, чтобы потом в своей глуши рассказывать внукам?
Я посмотрел на него спокойно. Ровно. Без вызова, без страха — просто как на пустое место.
— Вечер прекрасный, — ответил я. — Оркестр играет чудесно. Ваше здоровье.
Я поднял бокал в вежливом тосте и сделал глоток.
Мышкин нахмурился. Он явно ожидал другой реакции — смущения, злости, попытки оправдаться. А тут — холодная вежливость, от которой не к чему придраться.
— Ты, кажется, не понял, — сказал он, делая шаг ближе. — Здесь не место таким, как ты. Это бал для избранных.
— Мы разве уже перешли на «ты»?
— Не отходи от темы.
— Я здесь по приглашению, — ответил я все тем же ровным тоном. — Как и все остальные.
— По приглашению? — Мышкин рассмеялся, но смех вышел нервным. — Чьему? Уж не графини ли? Она таких, как ты, не зовет.
Я промолчал. Просто смотрел на него с легкой, едва заметной полуулыбкой, которую называют «светской». Если хочешь выбесить наглеца — просто улыбайся и молчи. Он сам себя переиграет.
— Ты что, издеваешься? — парень повысил голос. — Я с тобой разговариваю!
— Я вас слышу, — ответил я. — И отвечаю. Вы недовольны моими ответами?
Вокруг нас уже образовался небольшой кружок зрителей. Кто-то с интересом наблюдал, кто-то делал вид, что не замечает, но краем глаза следил за развитием событий.
Мышкин, заметив внимание, почувствовал себя в своей тарелке. Он шагнул еще ближе, почти вплотную.
— Слушай, ты… — начал он, но вдруг замер.
Я не шелохнулся. Даже бровью не повел. Только смотрел на него все с той же спокойной, чуть отстраненной улыбкой.
— Что, уже и голоса нет? — усмехнулся он, пытаясь вернуть инициативу.
— Голос есть, — ответил я. — Просто я, в отличие от некоторых, предпочитаю говорить по делу. Если вам есть что сказать по делу — я слушаю. Если нет — позвольте насладиться вечером.
