— Ой, милая, напугала! – усмехнулась она, вытирая со лба несуществующий пот. – Не могла бы ты мне помочь, доченька? Тяжело уже нагибаться, возраст, - сокрушительно проговорила она. – Дети и внуки в городе, заняты все, а мне одной уже совсем тяжело стало с огородом управляться. Вон они, разбойники, отцвели уже почти, срезать надо, пока луковица силу не растеряла.
Женщина указала через забор на небольшую клумбу, усеянную тюльпанами разных цветов. Да таких ярких и насыщенных, что глаз отвести было невозможно.
— Конечно, бабушка! Это дело легкое и приятное, - улыбнувшись ей и забрав из старческих рук ведро, я наклонилась через ограждение, защищающее клумбу.
— Аккуратнее, деточка! Тут у меня шиповник! – предостерегла бабуля, когда я обошла клумбу с другого бока, пробираясь через высокий колючий куст.
Огород ее очень ухоженный, хоть и старомодный. Нет тут модных грядок-коробов, зато есть старые шины под лилии и облезлая скамейка.
— Рви с ногой, милая! Дома в вазу поставлю, пусть хоть три дня постоят. Любою их. Муж мой, Царствие Небесное, говорил: Тюльпаны – это бабы в юбках, важные такие». А я любила гладиолусы. Вот мы с ним всю жизнь и спорили, что важнее – простота или благородство.
Как только последние цветки оказались в ведре, бабуля позвала меня в дом, желая напоить чаем. И, несмотря на мои робкие попытки отказаться, она неумолимо потянула за собой.
— Заходи, доченька! Не отказывайся, у меня пирог со сливами, своими! Знаешь, какой вкусный!
Женщина провела меня в зал, а сама торопливо удалилась в кухню. Снаружи дом выглядел бедно – деревянный, выкрашенный в синий цвет, весь потрескавшийся, но внутри было чисто, пахло мятой и деревом. Но главное – книги. Они были повсюду – и в стареньком серванте, и на огромных книжных полках, расположенных вдоль стены. Пробежав пальцами по потрепанным корешкам коленкоровых переплетов, я почувствовала всю глубину и давность любви к искусству в этом доме.
— Что доченька, думаешь, хлам? – раздался за спиной усмехающийся голос старушки. Шустро убрав с круглого деревянного стола посреди комнаты книги и футляр для очков, женщина поставила на него поднос с чашками и чайник. – Это ученики мои. Вернее, память о них. Сорок лет за партой, подумать только. Вот, - она провела рукой по стопке на комоде.
— Это Война и Мир. Я его читала вслух, когда девятый класс на практику в колхоз отправляла. Чтобы не ныли, что комары кусают. А вот это –Чехов. Мой любимый. Сейчас молодежь, не читает, наверное?
Я силилась вспомнить, что последнее прочла из художественной литературы. Кроме деловой корреспонденции, Налогового кодекса и бесконечных договоров – ничего.
— К сожалению, последние книги для души были прочитаны во времена института. А потом жестокая машина бизнеса и жизненных проблем накрыла с головой и затянула в трясину. И только сейчас, потеряв и бизнес, и проблемы, я начинаю понимать, как много упускала, - проговорила задумчиво, крутя в руках книгу Александра Дюма.
— Такая молоденькая, а уже столько потерь... Ничего, потери закаляют, делают нас сильнее. Тебя как зовут то, дочка? Я баб Аня.
— Меня Роза. Я приехала на лето. Живу в домике Аркадия Васильевича, - после того как я попала впросак с именем Лидкиного дедушки в разговоре с Гошей, я выучила наизусть его инициалы. Называя свое поддельное имя я внутреннее поежилась, испытывая жгучее чувство стыда перед столь откровенной и доброй бабулей. Но иного я пока не могла...
— Аркадий Васильевич? Так ты его внучка?
— Да. Дедушка правда с нами мало общался, но по какой-то причине решил оставить мне дом. Так вот, после разочарования в своем возлюбленном, я приехала сюда погостить.
— Это хорошо, место у нас уютное и доброе. Люди хорошие... Оставайся, деточка...
Бабушка продолжала успокаивать меня, хлопоча у стола. Чай заваривался в стареньком чайнике с отбитым носиком, а варенье в вазочке было клубничным и густым как смола.
— Садись, милая. В ногах правды нет.
Я опустилась на скрипящий стул, покрытый вязаной салфеткой. Нас окутала такая тишина, что слышно было как за стенкой тикают ходики.
Бабушка усроилась напротив, подперев щеку рукой, не отводя взгляда от тюльпанов, которые она успела разместить в старенькой вазе.
— Эти цветы вам напоминают вашего мужа? – проговорила я, рассматривая старенький портрет на стене. На нем молодая девушка лет девятнадцати и парень. Утонченные черты ее лица, словно полная противоположность его массивной челюсти и хмурым кустистым бровям. Но несмотря на внешнюю суровость, мужчина обладал невероятно добрыми глазами. Молодые смотрели в камеру и улыбались. То, с какой нежностью его массивная ладонь держала ее хрупкую ручку, вызывало чувство восторга и умиления.
— Они самые, тюльпаны... С них моя любовь с Гришей и началась... Только это были не мои, и не его. Представь себе, тысяча девятьсот шестьдесят второй год, я приехала в эту самую деревню по распределению. Молодая, злая, в очках. Думала, жизнь кончилась. Жила в такой же халупе, как твоя сейчас, - усмехнулась она. – А он был местный, тракторист.
Пока я неспешно намазывала варенье на ломоть белого хлеба, бабуля отпила чай и улыбнулась мечтательно.
— Как-то на Первомай дают мне как молодой специалистке задание – оформить сцену, а цветов нет. Я полезла в клумбу неподалеку от школы, нарвала тюльпанов. А они были им посажены. Его бригада их для города выращивала. Представляешь? Кража социалистической собстенности в особо крупных размерах – три куста! - расхохоталась баб Аня, и я тоже.
— Он меня выследил. Приходит после праздника в школу, такой большой, плечи широкие, руки огромные, мозолистые и говорит: «Вы гражданка учительница, мои тюльпаны сперли?» Я перепугалась до смерти. А он молча вытаскивает из-за спины охапку, да такую, что я еле удержала в руках. И говорит: «Я для вас их и сажал». Чтобы вы не думали, что тут только трактора и навоз. Чтобы вы видели красоту и не уезжали».
Она замолчала, глядя на свои исчерченные глубокими морщинами пальцы, искривленные старостью кисти рук.
— Я тогда не уехала. Сорок лет мы с ним здесь прожили. Он мне и шкаф этот книжный сколотил, и полки. Говорил: Раз умная, пусть твоя умность в порядке будет». А сам все тюльпаны сажал. Каждый год новые сорта привозил из города. До самой пенсии...
Упрямо игнорируя подступивший к горлу ком, я отодвинула пустую чашку в сторону.
— Давно его не стало?
— Давно, деточка, уже шестой год пошел. Дом опустел... Я то думала, мы вместе отсюда уйдем, в один день, как в книжке. Не вышло. Я сейчас за огородом слежу, как могу... тюльпаны его берегу. И книги. Книги – они тоже люди. С ним разговаривать можно, они не предают... А ты не думай горевать о своем женихе. Наоборот, благодари бога, что отвел от тебя лжеца. Значит судьба твоя где-то совсем рядом...
Тихий старческий голос баб Ани, ее рассказ, навеянный воспоминаниями молодости так глубоко погрузили меня в раздумья, что когда я оторвала от нее взгляд, солнце уже клонилось к горизонту. Поблагодарив ее за чай и пообещав заходить почаще, я был направилась в выходу, но упрямая женщина не отпустила меня без кусочка своего вкусного пирога. Заботливо уложив в салфетки и в пакет, она обняла меня и попросила заходить почаще.
И когда я вышла за ворота, оставшись в полной тишине, я вдруг подумала о том, что в этом ветхом доме, насквозь пропахнем старыми книгами и воспоминаниями былого счастья намного больше, чем у меня когда-либо было. И вдруг все, что произошло со мной, все мои перипетии и беды показались мне такими ненастоящими и неважными чтоли... Все мои прежние цели заключались лишь в вопросах финансов и обеспеченности, а ведь совершенно не это главное в жизни... Эта женщина прожила всю свою жизнь с человеком, так не похожим на нее. Но настоящее чувство позволило им найти друг в друге счастье, опору и заботу. Они прожили счастливую жизнь, в то время как моя жизнь была абсолютно пустой.
Длинные тени от яблонь и покосившихся заборов легли на узкую улочку, по которой я неспешно направлялась к своему участку. Воздух еще минуту назад наполненный звоном бензокосилок и перекликанием соседей, наполнился стрекотом кузнечиков, шелестом листвы да осторожным лаем собак где-то в конце улицы. Умиротворенная событиями сегодняшнего дня я совершенно забыла обо всех проблемах и трудностях, как вдруг кто-то схватил мою руку и по-хозяйски варварски задрал ее вверх.
— У Аннушки была, куртизанка? И на что повелась? – он заглянул в пакет, отданный мне бабулей, но ничего не смог разглядеть. И когда я выдернула руку из его наглой хватки, и подняла на мужчину полный негодования взгляд, воздух вдруг покинул легкие, и вместо гневной тирады, которую я собиралась выдать ему, смогла сказать лишь.
— Не твое дело.
Наглая ухмылка появилась на чувственных губах.
— Дай угадаю, зашла на пять минут, а вышла к вечеру? На что повелась? Сливы?
Он снова предпринял попытку заглянуть в мой пакет. Я резко отстранилась, предупреждающе глядя на него. Дыхание перехватило от того, какими глубокими и завораживающими смотрелись его глаза в лучах вечернего солнца. На нем была простая клетчатая рубашка – расстегнутая, с закатанными рукавами, открывающими смуглые предплечья с четкими линиями мышц. Под ней вытертая серая майка. Выцветшие джинсы с потертостями на коленях сидели низко на бедрах, и я мысленно закатила глаза. Конечно, без ремня смотрелось так, словно он только что слез с мотоцикла. И как бы я не злилась на этого негодяя, не могла не отметить, как подходил ему этот стиль одежды. Будто любая другая прическа или выглаженная одежда сделали бы его смешным, а так – весь этот расслабленный хаос был его стихией.
Чистый хаос... Он вносил его каждый раз в мою жизнь и в мои мысли, когда появлялся передо мной. И удивленная тем, что сейчас он вел себя так, словно мы не ссорились в последнюю встречу и не пообещали друг другу не видеться никогда, я позволила Гоше приблизиться на непростительно короткое расстояние.
Парень протянул руку, и коснулся ей моих волос, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. А когда он продемонстрировал мне маленькую веточку, я мысленно отругала себя за меланхоличность и глупые мысли.
— Хватит ко мне приставать, - процедила я сквозь зубы, злясь скорее на себя.
Глаза цвета промокшего асфальта смотрели на меня в искреннем удивлении.
— Черешня? – словно ни в чем не бывало, продолжил он перечислять. – На прошлой неделе Аннушка заманила меня отростками черной смородины. Говорит, накопай, внучок, бери, что захочешь. Потом на чай зазвала, со сливовым вареньем. А я ж его больше жизни люблю! Вот и не смог противиться. А потом, как в тумане... Она мне историю Пятого «б» рассказала, о двух двоечниках, один из которых странным образом на меня походил. В тот день я собирался доделать забор на участке, а когда опомнился – чай был выпит, варенье съедено, а на улице сумерки. Аннушку просто невозможно перестать слушать, а уходить на середине рассказа совесть не позволила.
— Неужели у тебя и совесть есть?
Он вдруг замер, бросив на меня задумчивый взгляд. Взгляд, от которого мне вдруг стало стыдно за свою грубость, и захотелось непременно сгладить острый угол нашей беседы. Но что сказать, я понятия не мела, как не имела сил отвести глаза от родинки у внешнего уголка его правого глаза.
Он тоже не отводил глаз. Впервые за все время нашего знакомства он смотрел на меня без своей вечной ухмылки, без тени насмешки. Просто смотрел, словно увидел что-то знакомое.
— Гоша! –мужской голос, прогремевший на всю улицу словно гром, привел нас в чувства и разорвал эту странную, но такую манящую связь.
— На помощь! Гоша, горим! – закричали снова, и я увидела, как расслабленное выражение его лица с обаятельной улыбкой приобрело стальные нотки. Гоша нахмурился, и уже в следующую секунду сорвался с места так быстро, что я не успела ничего сказать.
Глава 6.
— Гоша, я пытался траву сжечь, в бочку кинул, а тут...
— Пожарных вызвал?
— Десять минут назад! Они и председателю позвонили!
Мужские голоса становились все громче с каждым торопливым шагом, приближающим меня к эпицентру событий. И когда я подошла к участку, отгороженному сеткой-рабицей, моему взору предстала довольно жуткая картина.
Все вокруг горело. Начиная от сухой травы, покрывающей участок, заканчивая огромной много летней сосной, которая сейчас представляла из себя полыхающего исполина.
Посреди всего этого ужаса стоял высокий мужчина в серой бейсболке и с тонким железным листом в руке. Он тщетно пытался затушить огонь, ударяя им по полыхающей траве. Я видела, как Гоша рванул к сараю, стены которого уже облизывали языки пламени, и, выхватив оттуда лопату, принялся отбивать огонь вокруг постройки.
— Сейчас! Сейчас, - крикнул появившийся с соседнего участка мужчина, и направил через забор шланг, из распылителя которого легким дождиком полилась вода.
— Дядь Вить, вы хоть снимите насадку! С таким напором, тут все к чертям сгорит!
Дядя Витя послушно отвинтил пластиковый распылитель и, зажав кончик шланга пальцем, направил крепкую струю воды в эпицентр огня.
Мимо меня пробежало еще двое мужчин, они без лишних слов схватили металлические листы, валяющиеся у сарая, и принялись помогать остальным. И в этот момент меня словно обухом по голове ударило. Да чего ж я стою?!
Сорвавшись со всех ног, я схватила попавшиеся первыми на глаза грабли, и принялась ими отбивать скользящее по кустарнику пламя.
Минуты казались бесконечностью. Народу было столько, что я уже не могла различить, где Гоша, а где тот самый горе-хозяин участка. Без устали я отбивала пламя, но поднявшийся ветер разносил его так сильно, что стоило мне закончить с одним участком и выпрямиться, огонь полыхал уже в другой стороне. И только когда со стороны дороги послышались сирены подъезжающей пожарной машины, я позволила себе выдохнуть и смахнуть с лица мокрые пряди волос.
Было жарко. Настолько, что хотелось сбросить одежду и прыгнуть в холодную воду озера. Заметив теть Фаю, ловко отбивающую от огня соседний двухэтажный деревянный дом, я поискала глазами Гошу. Он стоял на небольшом возвышении, и все также, как и полчаса назад боролся с огнем до тех пор, пока возле участка не остановился экипаж пожарной машины и выбежавшие из нее спасатели не взяли все под контроль.
Голова кружилась. Я вдруг поняла, что непременно должна вернуться домой, иначе могу свалиться в обморок прямо здесь. Но увидев в нескольких метрах от себя остатки огня, не смогла пройти мимо. Впопыхах я схватилась за горячую металлическую ручку, чтобы вытащить из пламени лейку, и мир сузился до одной ослепительной вспышки боли.
— Ай, - сорвалось с пересохших губ.
Кожа на ладони горела и краснела прямо на глазах.
— Ты что творишь?! – голос Гоши прозвучал так близко, что я вздрогнула. Он оказался рядом и, схватив плечо, развернул к себе. – Дай сюда руку. Быстро.
— Я сама, - попыталась одернуть ладонь, но он его ловкие пальцы уже сжимали мое запястье. Жестко, но не больно.
— Сама она. Все, герой, отбой. - в охрипнем голосе сквозь раздражение прорезалось что-то новое. Осмотрев мою рану, он нахмурился. – Иди за мной. Сейчас.
Его волосы были всклочены, а красивое лицо перепачкано сажей и грязью. И это ничуть не портило его внешности, скорее наоборот, придавало его виду еще больше мужественности. Повязав рубашку на бедрах, он остался в одной лишь майке, и на перепачканных грязью руках я без усилий могла рассмотреть рельефные мышцы.
Он потянул меня за собой, и несмотря на жуткую пульсацию в месте ожога, я вспомнила о том, что забыла самое главное.
— Стой!
Гоща обернулся, смеряя меня нетерпеливым взглядом. На глаза набежали слезы. И было это скорее от пережитого стресса, ведь плакать совершенно не в природе моего характера. Заметив мое состояние, он с тревогой всмотрелся в мое лицо.
— Что случилось?
— Пакет, - проговорила дрогнувшим голосом. – Пакет бабы Ани, я его потеряла. А там ее вкусный пиро-о-ог, - не последнем слове я взвыла белугой, закрывая предплечьем здоровой руки глаза.
— Вот дуреха!- усмехнулся он, словно выдохнул в облегчении. – Так вот же твой пакет, ты его на дороге бросила.
Глаза были полны слез, и я чувствовала как они стекают по лицу. Гоша развязал узел рубашки, повязанной на бедре, и протянул мне.
— Сморкайся. Все равно теперь в мусорку ее, она вся в дырках от огня.
Благодарно принимая его жертву, я поспешила спрятать лицо в теплой, пахнущей костром одежде.
— Ну и пожар этот придурок устроил! Ну новенький, я ему задам! – раздался за спиной напряженный голос теть Фаи. Наспех вытерев лицо, я подняла на нее глаза.
Женщина стояла рядом. Ее красивый маникюр сейчас напоминал поле битвы – половина ногтей было сломано, вся одежда в копоти, волосы всклочены, а лицо, как и у Гоши перепачкано сажей.
— Ты как, Розочка? Не сильно пострадала?
Я покачала головой, но Гоша не сумел смолчать.
— Обожгла ладонь. Я обработаю ожог и вернусь к вам, теть Фай. Думаю, пожарные справятся.
— Ага, - женщина уже потеряв к нам всякий интерес, обернулась, осматривая соседний участок.
— Где этот недотепа? Чуть не сжег Маринкин дом! Вот подарочек ее ждет по приезду, сарая теперь нет!
— Теть Фай, хорошо что только сарай! Малой кровью обошлись, считай.
Пока он вел меня по улице на свой участок, я находилась в странном оцепенении. Гоша жил на первой линии, через три участка от случившегося пожара. Он провел меня в калитку, потом в дом, так и не выпуская моего локтя, словно боялся, что я в любой момент передумаю и сбегу. Наверное, так сделать было бы правильней, ведь все приобретало до странности неожиданный поворот. Но я все шла и шла за ним, пока не оказалась сидящей на мягком удобном диване посреди просторной комнаты.
— Жди меня здесь, - скомандовал он и скрылся за дверью. Рука горела, в ушах все еще стояли крики соседей и треск пожираемых огнем досок. Я осмотрелась по сторонам, убирая с лица выбившуюся прядь волос. Вокруг все было чистенько и опрятно. Мебель не новая, но качественная и дорогая. На старой деревянной тумбе стоял большой плазменный телевизор, а на окне горшок с цветущей геранью.
Гоша вернулся через минуту с аптечкой и небольшим тазиком воды. Поставил все на стол и сел напротив, оказавшись так близко, что я могла видеть мелкие царапины на его пальцах и все еще перемазанном сажей лице.
— Давай руку. Опускай в воду.
Я послушно опустила ладонь в прохладную воду и выдохнула с облегчением.
— Подержи пока.
Распахнув аптечку, он выложил на стол бинт, какие-то тюбики, ножницы. Гоша делал все спокойно, без лишней суеты. И когда его пальцы вновь оказались на моей ладони, я и не думала противиться, заворожено наблюдая за ним.
— Что у нас тут, - проговорил, внимательно рассматривая рану. – Ожог несильный, но волдырь может вскочить.
Пока он разматывал бинт, я не отводила глаз от его рук. Грязные после пожара, с темными разводами сажи, но движения их были легкие, точные, будто он делал это сотни раз. Гоша достал какую-то мазь и осторожно, почти не касаясь обожженной кожи, сделал несколько мазков лекарства.
Я вдруг осознала, насколько близок он сейчас ко мне. От него пахло дымом и чем-то горьковатым, его темные ресницы были опущены, потому что он был сосредоточен на моей руке.
