— Примите мою глубочайшую благодарность. Моя семья… Мы уже потеряли надежду. Львина исчезла так внезапно, так необъяснимо…
Моравиа перевёл взгляд на меня. Его серые глаза снова стали холодными, как ледники.
— Ваша супруга, граф, жаловалась на неподобающее обращение с вашей стороны. Вплоть до рукоприкладства, — произнёс генерал ровно. — Она утверждала, что бежала сюда, чтобы спасти свою жизнь.
Глава 4
В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание, ожидая взрыва. Гнева. Отрицания. Ударов.
Но Фландр лишь тихо рассмеялся.
Это был легкий, мелодичный смех. Смех человека, который слышал забавную шутку.
— О, наша старая песня, — покачал он головой, с грустью глядя на меня. — Генерал, вы же знаете прекрасно, что я никогда бы не поднял руку на женщину. Ну мне ли вам рассказывать! А что по поводу моей жены… У нее… очень богатое воображение. Семейный доктор говорит, что ей следовало бы писать романы. Ими бы зачитывалась вся столица!
Он провел свободной рукой по моим волосам. Я вздрогнула раньше, чем успела себя остановить.
Слишком быстро.
Слишком заметно.
— Неправда, — прошептала я. Голос сорвался. — Не верьте ему, господин генерал. Он…
— Шшш, — Фландр приложил палец к моим губам. Его прикосновение было ласковым, но от него по коже пробежал мороз. — Не нужно, родная. Хватит фантазировать. Ты устала. Ты напугана. А твое богатое воображение снова играет с тобой злую шутку.
Он повернулся к Моравиа, разводя руками в жесте вынужденной беспомощности.
— Она очень чувствительная натура, генерал. Знаете, есть такой тип женщин… Они из мухи делают дракона. Ей скажешь слово поперек, а она через час решает, что ее избивают. Это трагедия ее восприятия мира, а не моей жестокости, — вздохнул Фландр.
Ты тоже теперь на его стороне, генерал. Все! Весь мир на его стороне!
У меня защипало в глазах от внезапных слез злости на весь мир, который видит только эту заботливую и прекрасную маску, но не видит твари, которая прячется за ней.
Мне стало стыдно.
По-настоящему стыдно.
Так, словно я действительно была истеричной дурой, которая устроила весь этот кошмар из-за семейной ссоры.
Моравиа молчал. Он смотрел на Фландра, затем на меня.
Я видела, как его взгляд скользит по моему лицу, ища подтверждение лжи.
Но я не могла говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный хрип.
— А шрам? — вдруг спросил генерал.
Мое сердце пропустило удар. Шрам на плече. Грубый, неровный, выжженный кожей. Он запомнил шрам. Он хочет выяснить правду… Эта мысль придала мне сил.
Глава 5
— Речь идет о шраме на плече, — тихо уточнил Фландр, не выпуская моих запястий.
Его большой палец начал медленно, почти гипнотически поглаживать кожу над пульсом, считая бешеные удары.
Муж легко вздохнул. В этом вздохе не было ни напряжения, ни оправданий. Только усталая, взрослая снисходительность.
— Ах, это, — он кивнул, и в его голубых глазах мелькнула искренняя, почти детская жалость. — Старый и глупый несчастный случай. Новая горничная, руки не из того места. Уронила раскаленную плойку прямо на плечо. Ткань платья вспыхнула мгновенно. Львина пыталась отряхнуть, но ожог был глубоким. Мы сразу позвали лекаря. Заживало долго, кожа стянулась. Служанку, разумеется, рассчитали без рекомендаций.
Он говорил ровно. Спокойно. Каждое слово ложилось в ровную, логичную цепочку. Без запинки. Без дрожи. Только факты, обернутые в бархат сочувствия.
Генерал не отводил взгляда от моего плеча. Я видела, как его глаза сузились, скользнули по моему плечу.
— Ожог, значит, — тихо произнес он. Не вопрос. Констатация.
Фландр кивнул. И в его осанке появилась та самая уверенность человека, который знает, что у него всегда есть пара козырей в рукаве.
— Именно так, генерал. Вы знаете мою репутацию. Я бы никогда не позволил себе подобного. Тем более, что мы вместе служили. Разве я когда-либо выказывал неуважение к женщине? Тем более, к той, которую выбрал сам?
Воздух в кабинете сгустился, став тяжелым.
Я открыла рот, но кислород не вошел. Горло сжалось спазмом, словно невидимая петля стянула трахею. Я пыталась выдохнуть правду, но язык не подчинялся. Слова вязли, рассыпаясь в бессмысленный набор звуков.
— Нет… — вырвалось шепотом, похожим на скрип ржавых петель. — Он… он держал нож. Там были… друзья… смех… Он хотел…
Я сглотнула, но слюна была густой, горячей.
В голове билась паника.
Не громкая, не истеричная.
Тихая, удушающая. Как вода, медленно заполняющая легкие.
Я смотрела на генерала Моравиа, пытаясь донести до него смысл, но видела, как его взгляд меняется.
Лед в серых глазах таял, уступая место раздражению. Скепсису. Он больше не видел жертву. Он видел аристократку, которая плетет небылицы, чтобы избежать ответственности за побег.
— Довольно, родная, — мягко, но твердо сказал Фландр.
Он наконец разжал пальцы на моих запястьях. Но тут же перевел руку мне на спину. Ладонь легла между лопаток. Тяжело. Властно. Фиксируя.
Он погладил. Одно медленное, успокаивающее движение хозяина. Так успокаивают корову, которую ведут на убой.
Меня передернуло. Резко, непроизвольно. Плечи дернулись вверх, позвоночник сжался в тугую пружину, тело попыталось ускользнуть от прикосновения. Я не смогла это скрыть. Рефлексы оказались сильнее воли.
В кабинете повисла секундная тишина.
Я поймала взгляд генерала. Он смотрел на мою спину, потом на руку Фландра. В его серых глазах мелькнула искра. Не понимание. Но сомнение. Тень вопроса. Что-то не сходится в этой идиллии. Он это почувствовал. Физически.
Фландр убрал руку мгновенно. Его лицо исказила идеально отрепетированная тревога.
— Видите? — он горько усмехнулся, обращаясь к Моравиа. — Она вздрагивает даже от ласки. Стресс побега сломал ей нервы. Ей нужен покой. Постельный режим. И никаких допросов.
Генерал молча кивнул. Он отвернулся к столу, беря в руки кожаную папку с отчетами. Его спина снова стала прямой, непробиваемой.
Момент сомнения прошел. Логика победила интуицию. Дело закрыто.
Глава 6
И в эту долю секунды, пока взгляд Моравиа был прикован к бумагам, Фландр наклонился ко мне.
Его губы почти коснулись моего уха. Запах дорогого табака, миндаля и чего-то сладковато-гнилостного ударил в нос, вызывая спазм в желудке.
— Ты зря убежала, крыса, — прошептал он. Тихо. Без эмоций. Как констатация погоды.
И улыбнулся. Той самой улыбкой, которой он только что одарил генерала. Теплой. Открытой. Безупречной.
— Пойдем, моя фантазерка, — произнес Фландр уже громко, возвращаясь к роли спасителя. Он накинул на мои плечи свой бархатный плащ и потянул меня к двери.
Я уперлась. Каблуки сапог проскользили по паркету, оставляя темные полосы. Я цеплялась за воздух, за край дубового стола, за остатки надежды. Но его пальцы снова сомкнулись на моем локте. Железная хватка под бархатом рукава. Сила, отточенная годами.
Я оглянулась. Последний раз.
Моравиа стоял у стола. Он смотрел на нас. Его лицо было маской из гранита. Он видел, как я цепляюсь за дверной косяк, как мои ногти царапают лак, срываясь до белой полосы.
Он видел, как мои пальцы соскальзывают с дверного косяка.
Как беззвучно шевелятся губы.
Но он не сделал ни шага. Не сказал ни слова. Не положил руку на трость.
Для него это была бытовая сценка. Капризная жена, устроившая побег от скуки. Заботливый муж, приехавший забрать блудную жену. Строгий командир, восстановивший порядок. Всё на своих местах. Всё логично.
Дверь кабинета начала закрываться. Свет лампы, силуэт генерала, запах старого дерева и мороза — всё медленно уплывало в сужающуюся щель.
Я смотрела на Анкея Моравиа через эту полоску света. В моих глазах не было мольбы о спасении. Было только одно, немое, кричащее признание, которое он так и не прочитал.
Мне никто не поверил.
Замок щелкнул.
Темнота коридора поглотила нас. И вместе с ней — последняя иллюзия, что где-то в этом мире существует справедливость.
Мы шли вдоль казенных стен, где эхо наших шагов глухо отскакивало от оштукатуренных сводов. Фландр не отпускал мой локоть. Его пальцы лежали ровно, почти по-братски, но кожа помнила вес каждого миллиметра этого прикосновения. Это не была поддержка. Это были путы, затянутые в перчатку из тонкой замши.
Мы шли по коридору Академии, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ритмичным стуком. Вокруг кипела жизнь: кадеты спешили в столовую, звенела посуда, пахло супом и пылью от сапог.
Дежурный офицер у выхода, молодой парень с еще не огрубевшим лицом, вытянулся в струнку, увидев графа. Его кадык нервно ходил под воротником.
Фландр кивнул ему, и на лице легла та самая, выточенная светским воспитанием улыбка.
— Благодарю за службу, кадет.
Голос звучал ровно, бархатно. Я кивнула в ответ, чувствуя, как под ребрами сжимается ледяная пружина.
Глава 7
В этот миг всё выглядело почти обыкновенно. Прогулка супругов. Визит вежливости. Возвращение домой после небольшой размолвки.
Но позвоночник знал, что за этой безупречной вежливостью прячется ужас того, что меня ждет дома. Если я вообще доживу.
— Прощайте, господин! — бросил дежурный мне в спину. — Молодец, — заметил Фландр, чуть склонив голову, излучая спокойствие и власть.
— Ах, я помню, как меня маленького привели сюда за руку, когда умерла мать, а родственникам неохота было возиться со мной. Я ведь когда-то сам учился здесь. Родные стены, — заметил Фландр.
На его лице появилась улыбка.
Никто не видел, как его ногти впивались в ткань моего мундира, оставляя на коже синяки в форме полумесяца. Никто не слышал, как мое дыхание стало коротким и свистящим, словно воздух проходил через узкую щель в горле.
— Дыши ровнее, Львина, — шепнул он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, интимным. — Ты пугаешь людей. А мы ведь не хотим привлекать лишнее внимание, правда?
Я кивнула, потому что язык отказывался повиноваться.
Внутри меня все сжалось в холодный, твердый комок ужаса.
В кабинете еще был свет. Там был Моравиа. Там были люди, стены, законы. Там, пусть и иллюзорно, существовал шанс. Здесь, в полумраке коридора, ведущего к выходу, оставались только мы двое. И тишина, которая уже не защищала, а душила.
Тяжелые створки Академии распахнулись, впуская сырой вечерний воздух.
Плац раскинулся перед нами серым, вытоптанным пространством, где еще недавно звенели команды и топал учебный строй. Теперь здесь было пусто.
Воздух ударил в лицо — сырой, холодный, пахнущий мокрой землей и конским навозом.
