Айрин Лакс "Прости, но будет больно"

Только теперь сердце грохочет не от поцелуя, а от того, что этот мужчина и я в тесном пространстве — одни.

— Ника, — говорит он. — Вероника. Ника — красивее. Победа.

Не вопрос. Утверждение. Он знает, как меня зовут и точно знает, что я дочь Седова.

Он держится так, будто знал, что я в библиотеке не одна и вошёл сюда не случайно.

Я расправляю плечи, сглатываю. Говорю:

— Мы знакомы?

Голос у меня получается не писклявый и на том спасибо.

Он не отвечает сразу.

Он вообще не спешит говорить.

Вместо этого он отрывает плечо от косяка, делает шаг в комнату.

Всего один, ленивый шаг, после которого пространство вокруг становится его.

Сразу же воздух в библиотеке становится плотнее. Будто кто-то прибавил гравитацию…

— Нет, — говорит он. — Пока нет.

Проходит мимо меня, не задев, но мимо так, что я ощущаю его запах: что-то тёмное, горьковатое, с табачной нотой. Слишком сложное сочетание, аромат не из тех, что висят на каждом.

Мужчина подходит к окну, потом разворачивается.

— Никита, — говорит он. — Имя для собаки.

Это не реплика, обращённая будто не ко мне. Он говорит так, будто случайно обронил монетку и просто смотрит, куда она закатится.

Его слова толкаются остро мне под рёбра, вызвав учащённый стук сердца.

— Это не я выбирала ему имя, — говорю я.

— Конечно, не ты. Но именно ты выбрала делать это губами с тем, у кого имя, как у собаки, и роль — соответствующая.

Он усмехается. Усмешка у него едва заметная — лишь левым углом рта, и она не задевает выражения его глаз.

Он продолжает смотреть, не моргая. Я начинаю понимать, что он, кажется, очень редко моргает.

— Я целовалась.

— Нет, ты кое-что делала своим ртом. Это не поцелуй, так не целуются, — говорит он.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Что?

— Так. Не целуются.

Он говорит это раздельно, как объясняют ребёнку, который не понял с первого раза.

Объясняет без насмешки и даже с каким-то терпением.

От его терпеливых, снисходительных интонаций мои щёки становятся красными и горячими раньше, чем я успеваю сообразить, что мне полагается возмутиться. Я возмущаюсь задним числом.

— А вы, видимо, эксперт в поцелуях?

Он молчит секунду. Две. Я успеваю пожалеть, что сказала.

— Эксперт, — говорит он наконец. — В числе прочего.

Я фыркаю. Получается не так, как хотелось — не пренебрежительно, а коротко и нервно, потому что воздуха в груди вдруг становится меньше, чем я рассчитывала.

Просто становится почти нечем дышать, и в этом виноват он — и его присутствие там, где чужим быть не положено.

— И что же вы скажете, эксперт?

Он смотрит ещё пару секунд — так, как смотрят, когда взвешивают, стоит ли вообще тратить время и слова ответ. Потом говорит:

— Ты дёшево продала то, что можно купить дороже.

Говорит — и замолкает.

Не добавив больше ничего.

Просто сказал и думай, что это значит.

Я чувствую, как у меня горят уже не только щёки, у меня уже горит шея от ключицы до подбородка, ровной горячей полосой.

— Я своими поцелуями не торгую, — говорю я.

И, потому что одной фразы оказалось мало, добавляю:

— И вообще, это не ваше дело.

Сказала и сразу же пожалела: как-то по-детски это прозвучало.

Ещё осталось высунуть язык и сказать: бе-бе-бе!

Он наклоняет голову едва заметно, ровно настолько, чтобы стало понятно, что он услышал и счёл сказанное забавным.

Не смешным.

Забавным.

Это два разных слова, и я только сейчас понимаю, какая между ними тонкая, но острая разница.

Острая, как скальпель.

— Поскольку ты спросила моё мнение, — говорит он. — Теперь это моё дело.

Он делает шаг. Один. Не ко мне ещё — в сторону кресла, мимо стола, по дуге. Будто ему просто стало удобнее так стоять. Но дуга построена так, что после этого шага окно оказывается у меня за спиной, а он — между мной и дверью.

Я замечаю это, когда он уже совсем рядом, и вся обстановка буквально кричит: я не смогу выйти, не пройдя мимо него.

А он точно не позволит выйти раньше, чем он захочет.

Я будто в ловушке, хотя ничего плохого или опасного ещё не произошло.

Просто чувствую телом: это сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Ваше дело?

— Любое дело, которое я считаю своим… — продолжает. — Я довожу до конца.

Жар, который начался под ключицей, теперь плавится у меня внутри — медленно, тяжело, как воск. Стекает ниже. Клубится в низу живота тёплым тугим комом, который я никогда раньше не ощущала так отчётливо и не знаю, что с ним делать.

От одних его слов. От того, как он стоит.

От того, что я не ухожу, хотя могла бы.

Я могла бы.

Или не могла?

Запуталась на ровном месте…

— И что в таком случае означает…

— Довести. До конца. Начать и за-кон-чить.

— То есть, научить? — говорю я.

Получается хрипло. Я хотела сказать это иронично, но получается короткое предложение, в котором больше вопроса, чем насмешки, а согласия больше, чем вопроса.

Я слышу себя со стороны и ужасаюсь. Он слышит меня и не подаёт виду.

Он делает ещё шаг.

Ближе. Неспешно.

Он движется так, словно у него нет ни одной причины торопиться в этой жизни.

Так, словно он всегда успевает и появляется именно тогда, когда считает нужным.

Я отчётливо вижу ткань его рубашки — тонкую, чёрную, плотно обтягивающую широкие плечи. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем полагалось бы в чужом доме.

Запах становится гуще и глубже — табачный, горьковатый. Мне становится неловко так, что хочется закрыться руками. Жарко так, что я чувствую, как платье прилипает к спине под лопатками.

Я оказываюсь в ловушке между книжной полкой и ним — и понимаю это окончательно, и понимаю, что могла бы сделать шаг вбок и обойти, и не делаю.

Я сделала шаг назад.

Отступила и не поняла, когда именно.

Он останавливается на расстоянии, которое считывается гораздо ближе, чем приличное. Я смотрю ему в воротник, потому что в глаза смотреть становится невозможно. Воротник чёрный, плотный, безупречно ровный.

Шея крепкая, смуглая, с синеватыми венами.

— Если ты очень хорошо меня попросишь, — говорит он.

Тихо. Прямо мне в макушку.

Боже.

Он сделал последний шаг так, что я этого совсем не поняла, и теперь между нами едва ли можно просунуть ладонь!

Я поднимаю голову, не зная, откуда у меня берётся эта смелость — поднять голову и встретиться с ним глазами на этом расстоянии.

Встретиться глазами и остаться стоять, с этим знанием, что он сейчас слышит, как у меня сбилось дыхание.

Может быть, во мне говорит отцовский характер, который иногда просыпается не вовремя. Может быть — то самое имя, которое мне дали при рождении и которое я сегодня впервые пробую одержать победу там, где даже вступать в игру не стоило.

Я смотрю ему в глаза. Чёрные. Близко.

И говорю:

— Встаньте в очередь.

Я сама удивляюсь, откуда взялись эти слова!

Что-то мелькает во взгляде и тут же пропадает.

Вспышка.

— Хорошо, — говорит он.

И всё.

Ни упрёка, ни фразы в ответ.

Я ждала иного, не знаю, чего, но ждала, а он…