Айрин Лакс "Прости, но будет больно"

Просто ушёл, оставив меня стоять в растерянности.

Разворачивается, идёт к двери, не глядя на меня больше. У двери останавливается, кладёт ладонь на ручку. Я смотрю ему в спину и не дышу.

Кажется, только что случилось нечто такое, чему я ещё не могу дать название, но оно… колоссальное.

— Глеб Михайлович, — говорит он, не оборачиваясь, — научил тебя сидеть за столом со взрослыми. Жаль, что не научил уходить из-за стола вовремя.

Это намёк на то, что я сказала лишнее?

Или что-то другое?

Ответа, разумеется, не последовало.

Он открывает дверь.

— Спускайся вниз. Тебя ищут.

И выходит.

Дверь закрывается тихо так же, как открылась.

Я стою ещё минуту, не шевелясь, потом расправляю платье. Провожу ладонью по волосам, поправляю за ухом ту прядь, которая всё время выбивается.

Еще две или три минуты восстанавливаю дыхание, которое не хочет выравниваться.

Спускаюсь в гостиную.

Отец стоит у камина, смеётся над чьей-то шуткой и держит в руке бокал, из которого вот-вот выплеснется жидкость. Видит меня и поднимает бровь:

— Где ты ходишь? Я тебя ищу полчаса.

— Отошла подышать, а потом книгу искала, о которой вспомнила, — говорю я.

— Нашла?

— Нет. Кажется, домработницы убрали, спрошу у них.

— Ты пропустила фото. Иди и наверстай упущенное.

Он отворачивается к собеседнику и забывает обо мне через секунду.

Я ищу глазами одного человека.

Того, в чёрной рубашке, который смотрит не мигая.

Я не нахожу его в гостиной. Не нахожу на террасе. Не нахожу в курительной, куда заглядываю под предлогом, что ищу одного из партнёров отца.

Я ищу наглеца, который заявил, что может научить меня целоваться.

Его нет нигде. Он, видимо, ушёл сразу же, как вышел из библиотеки. Неужели он пришёл только за этим — увидеть, как я целуюсь с Никитой, оборвать это, сказать мне несколько фраз и уйти.

Нет, не верится.

Это юбилей отца и здесь нет случайных людей.

Он сказал, здесь только те партнёры, которые близки, которым он доверяет настолько, что пускает в свой дом.

Я не знаю, как его зовут.

Я не знаю, кто он такой.

Я не знаю, зачем он приходил.

Я знаю только, что у него на левой руке скрипичный ключ и никак не могу забыть его взгляд.

Это всё, что я знаю о нём в этот вечер.

Я думала, этого так мало, мне хватит и пары дней, чтобы его забыть.

Но я ошиблась…

Глава 2

Жизнь после того вечера в библиотеке продолжается как ни в чём не бывало — и это самое обидное, что могло со мной случиться.

Я жду чего-нибудь. Звонка отцу с уточнением, кто эта девочка с зацелованным ртом.

Случайной встречи в городе.

Конверта без подписи.

Хоть чего-нибудь. Глупо ждать — я понимаю, что глупо, но всё равно первые две недели исправно проверяю почту. В наш век глупо ждать писем, но этот мужчина производит впечатление того, кто не станет размениваться на электронные послания. От него ждёшь чего-то настоящего, веского и осязаемого до дрожи.

Ничего.

Я жду хотя бы реплик Никиты при следующей встрече. Не зря же он сделал такой вид и сразу убежал при виде этого мужчины, но Никита после этого случая пропал и не переписывается со мной, как раньше.

Звонков тоже нет.

Я отвечаю, когда звонят с незнакомых номеров в надежде, но это всегда оказывается спам от банков или социальные опросы.

Никто не звонит.

К концу второй недели я злюсь.

Какого чёрта я думаю об этом мужчине? Его надо забыть!

К концу третьей недели — забываю.

Точнее, заставляю себя забыть, но, засыпая, я иногда ловлю себя на том, что вспоминаю мужчину, который смотрел. И тогда я переворачиваюсь на другой бок, ругаюсь вслух одним коротким словом и заставляю себя думать о завтрашней лекции по статистике.

Лекций много. Я учусь на третьем курсе финансового, и третий курс — тот самый момент, когда у нормальных людей начинаются интересные предметы, а у меня начинается затяжной зевок длиной в семестр.

Деривативы, корпоративные финансы, эконометрика — всё это я понимаю с полуслова, будто кто-то однажды в детстве вложил мне в голову готовый электронный справочник и забыл объяснить, как его выключать.

Я сдаю экзамены на отлично, почти не открывая учебников.

— Ты могла бы пойти со мной в дело, — говорит отец однажды за завтраком, мельком, не отрываясь от планшета. — Чисто аналитика. Сидела бы дома, считала, никакой грязи.

— Папа.

— Что — папа?

— Я не пойду в твоё дело. Ни чистое, ни грязное.

Он опускает газету. Смотрит на меня поверх очков — у него один и тот же взгляд для всех случаев, когда единственная и любимая дочь говорит что-то, чего он не одобряет. Его взгляд не меняет своей интенсивности от того, идёт ли речь о выборе платья или о выборе профессии.

— Из тебя вышел бы толк.

— Из меня вышел бы юрист с дипломом по финансам, который ненавидит и то и другое.

— А чего ты не ненавидишь?

— Пока не знаю. Дай время.

Он усмехается и возвращается к отчёту, в котором «что-то не бьётся». Тогда он просит помочь, и я помогаю, прекрасно зная, что это лишь уловка. Но всё равно помогаю, потому что это редкие моменты, когда я могу щёлкнуть отца по носу, не уронив при этом его авторитет.

Разговор закрыт до следующего раза.

Следующий раз случается примерно каждый месяц, всегда мельком и всегда заканчивается одинаково. Отец не давит. Отец вообще не давит — у него другая техника, гораздо более изматывающая: он просто продолжает предлагать, и однажды, рассчитывает он, я устану отказываться.

Я не устаю. По крайней мере, пока.

За время до следующей встречи с тем самым мужчиной со скрипичным ключом на руке у меня целых… полторы попытки начать отношения.

Первый — Антон, третий курс юридического, высокий, брюнет, с длинными ресницами и привычкой смеяться невпопад. Мы встретились дважды, а на третье свидание он не явился. В универе больше не появлялся, говорили, что он неудачно взял погонять тачку своих родителей и теперь лежит в больнице с переломами, переведясь на дистанционное образование.

Второй — Серёжа, бариста в кофейне рядом с университетом, левая рука в татуировках, голос как у радиоведущего. Он как-то резво интересуется, из какой я семьи и обижается, что я не спешу рассказывать о себе много. К тому же мне не нравится, что в его разговорах деньги — в центре всего, и роман заканчивается, так и не начавшись, как следует.

Потом в кафе появляется бариста-девушка, и я забываю о назойливом почти-ухажёре так же быстро, как забываю, сколько стоил обед на прошлой неделе.

Эти парни целуются по-разному, и каждый раз — вроде нормально.

Но ничего и близко похожего на тот жар и волнение, подобного я больше никогда не чувствовала.

Отец однажды за ужином говорит не мне, а помощнику, который у нас сидит по делу:

— Кантемиров приедет в среду. Решим с долями.

— Он был на вечере у губернатора.

Отец перестал жевать.

— У него были разногласия по земельному вопросу. Очень острые разногласия. Уверен?

— Значит, с разногласиями уже покончено или будет вот-вот. Есть фото…

Помощник протягивает отцу фото, телефон ложится на стол. Я мельком вижу фото — типичное фото, просто скучные мужчины в пиджаках.

Но взгляд цепляется.

За одного.

Высокий, черноволосый, как цыган или кавказец, с красивым профилем.

Кантемиров, его фамилия отзывается гулом в ушах и стремительным потоком крови по телу.

Я кладу вилку.

Кладу тихо, потому что в нашем доме не швыряют приборы. Прожёвываю кусок мяса, который вдруг кажется жёстким и запиваю водой. Пересохло в горле.

— Если он добился, то обходит по весу, — вскользь говорит помощник отца.

— В курсе, — говорит он и, вытерев рот салфеткой, бросает её на стол с досадой. — Что за день, одни хреновые новости!

Отец редко позволяет себе ругнуться. Значит, от этой встречи зависело многое.

— Что будем делать?

— Ничего, я сам с ним поговорю, какого хрена он продавливает то, что мы уже переиграли!

Он поднимается сразу же и хватает телефон. Звонит и удаляется…

— Тимур? Видел одно занимательное фото…

Тимур.

Кантемиров.

Я узнаю имя.

Тимур Кантемиров.