Руби поднимается со своего места и направляется на кухню.
Дом Лолы, передавшийся ей по наследству от прабабушки, устроен просто и «по-старому»: от прихожей вглубь тянется узкий коридор с потертым деревянным полом, который поскрипывает при каждом шаге. Он ведет прямо к лестнице на второй этаж с крутыми ступенями и перилами, отполированными ладонями нескольких поколений.
Слева от коридора располагается гостиная, где мы и находимся, с небольшим диваном, креслами и камином, над которым висит семейная фотография Эвансов. Справа — кухня, всегда немного теплее остальных комнат, с запахом кофе, древесины и чего-то домашнего, присущего только Лоле.
Немыслимо, как хорошо я знаю этот дом и женщину, которая в нем живет.
В кухне звякает посуда, хлопает дверца шкафа, и спустя мгновение Руби возвращается с тортом, на котором горят свечи. К ней присоединяется Джеймс, и они поют для своей дочери «Happy birthday to you».
На третьей строчке присоединяются все остальные, и даже Лео что-то воркует на своем языке.
Множество свечей озаряет лицо Лолы, когда она закрывает глаза, чтобы загадать желание. Теплые отблески пляшут на ее светлой коже с крошечными веснушками, а ресницы отбрасывают тень на румяные щеки. Она распахивает веки, и ее глаза цвета свежескошенной травы встречаются с моими за секунду до того, как дым от погасших свечей прокладывает ленты по воздуху.
— С днем рождения меня, — тихо говорит она.
Гостиная взрывается аплодисментами, свистом и криками, будто Лола только что выиграла «Оскар».
— Подарки! — кричит Люк, уже таща к ней первый пакет. — По старшинству, конечно же, с меня.
— Ты младший, — хмыкает Марк.
— Зато самый красивый, — парирует Люк.
Лола заливается смехом, который я могу узнать с другого конца города, и, взяв с коврика Лео, опускается вместе с ним на диван. Он недавно научился сидеть, поэтому чувствует себя на седьмом небе от счастья, имея возможность смотреть не только в потолок или пол. Подарки летят к ногам Лолы один за другим, и она вместе с малышом рассматривают каждый.
От родителей — серьги с маленькими бледно-розовыми камушками. Лола прикрывает рот ладонью и Руби обнимает дочь так, будто она снова стала маленькой.
От Томаса и Джеммы — подарочный сертификат спа в Миссуле и шуточная открытка: «Чтобы иногда быть не только мамой, но и женщиной».
От Лили и Марка — три книги с красивыми обрезами.
От Мии — новый Kindle.
— Я знаю, ты жутко страдаешь после того, как раздавила старый своей задницей.
— Эй! — Лола бросает в нее оберточную бумагу. — Я просто была уставшей из-за коликов Лео.
Я сижу чуть в стороне, с маленькой коробкой на коленях, и чувствую, как потеют ладони. Господи, мне двадцать девять лет. Пора уже перестать задыхаться при виде Лолы.
Глупо. Мне доводилось вытаскивать людей из огня, держать жизнь в руках, смотреть смерти в лицо, и все равно сейчас я нервничаю сильнее, чем когда-либо.
Лола поднимает взгляд и встречается с моим.
— Ты долго будешь притворяться еще одним предметом мебели? — улыбается она.
— Я просто… — прочищаю горло. — Хотел подождать.
Я поднимаюсь и подхожу ближе, протягивая ей коробку. Она небольшая, аккуратно упакованная в перламутровую бумагу без банта и лишнего шума.
— С днем рождения, Лолс.
Она берет ее осторожно, словно чувствует, что внутри не какая-то безделушка. Секунда, и бумага тихо шуршит под ее пальцами. Лео сразу же начинает играть с упаковкой, пытаясь засунуть в рот каждый клочок. Я приседаю и перехватываю его слюнявые руки. Он возмущается лишь пару секунд, но, когда встречает мое подмигивание, дарит всей комнате широкую беззубую улыбку.
Я щекочу его ладошку, пока Лола аккуратно достает тонкую цепочку с кулоном в виде раскрытой книги с витиеватой «Л» по центру.
В комнате становится тише. Не нарочно, просто так всегда выходит, когда струна между мной и Лолой натягивается, издавая мелодию, слышную только нам.
Ну, или только мне.
— Гарри… — выдыхает она. — Он… он невероятный.
— Он подходит тебе, — говорю я, хотя она еще даже не надела его.
Я просто знаю, что он подходит только ей. Лола всегда хотела не только читать. Она хотела писать, путешествовать, исследовать этот безумный мир. Вдохновляться и вдохновлять.
Может, когда-нибудь она посмотрит на этот кулон и начнет это делать.
Она встречается со мной глазами.
— Можно… ты поможешь? — тихо просит она, убирая волосы с шеи и поворачиваясь ко мне полубоком.
Я встаю и подхожу ближе. Так близко, что чувствую тепло ее кожи, слышу дыхание, ощущаю, как весь мир сужается до этого жеста. Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю цепочку. Кулон ложится ей между ключиц — туда, куда я всегда запрещал себе смотреть слишком долго.
— Спасибо, — шепчет она, не оборачиваясь. — Это прекрасно.
Я отступаю на полшага. Ровно настолько, чтобы не перейти черту.
Вечер продолжается. Смех, торт, разговоры, Лео, который спустя несколько часов устает и устраивает истерику такого масштаба, что к нему присоединяется Джулия просто за компанию. Ну или чтобы мы не расслаблялись.
К концу вечера, когда многие уже расходятся по домам, Лола оказывается рядом со мной на кухне, пока я наливаю себе стакан воды.
Пейджер в моем кармане издает звук, и мы замираем.
— Итак, — говорит она, опираясь бедром о столешницу, — ты носишь его даже в туалет?
Я делаю глоток воды, не подавая вида.
— Нет, только в ванную.
Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.
— Почему ты с пейджером, если у тебя выходной, Гаррисон?
И вот мы перешли к полному имени.
— Так надо, — я ополаскиваю стакан и ставлю его на сушилку. — Полезно владеть информацией.
Она ничего не говорит, лишь смотрит на кулон, а потом на меня.
— Это очень продуманный подарок.
Потому что я знаю тебя.
— Потому что, вопреки мнению Флэйминга, я умею думать? — я усмехаюсь и опираюсь бедрами на столешницу рядом с ней. — Ты любишь книги.
Лола набирает, кажется, полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но в итоге сохраняет молчание. Оно повисает между нами не тяжестью, а скорее облаком — густым туманом, не дающим мне открыться ей.
Столько лет мой мир начинается и заканчивается ею, и столько же лет я не могу набраться смелости, хотя никогда не был трусом. Дело не в том, что страшно быть отвергнутым. Поверьте, когда ты безответно влюблен столько лет, это уже не пугает.
Я больше волнуюсь, что это может изменить нашу… дружбу? Да, наверное, ее. Я просто не хочу потерять Лолу из-за какой-то неловкости, которая может сопроводить мою любовь, если она ее не примет.
— У тебя все еще пятно на футболке, — в конце концов тихо говорит она.
— Хочешь, чтобы я ее снял?
— Ты такой ...
— Невероятный? — приподнимаю брови я, подсказывая ей. — Неотразимый?
— Боже! — вспыхивает она, и ее молочная кожа моментально розовеет. — И как тебя терпят твои женщины.
Я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть, что не помню, когда рядом со мной кто-то задерживался больше, чем на одну ночь. А теперь, когда моя спина выглядит, как поле боя, то и вовсе хотя бы стоял рядом.
— Я компенсирую это другими своими талантами, — я толкаю ее плечом и она, оставаясь верной своей неуклюжести, путается в собственных ногах и чуть не валится на пол.
— Ради бога, не стоит падать передо мной на колени в свой день рождения, Эванс, — я подхватываю ее под локоть и помогаю обрести равновесие. — Хотя не виню тебя, соблазн велик.
Она хрипло смеется, и мы вновь становится плечом к плечу, охраняя кухонные шкафы.
— Ты всегда рядом, Гарри, — наконец говорит она, устало кладя голову мне на плечо. — Спасибо.
Я не говорю ей «пожалуйста» или «не за что». Вообще не говорю ничего, потому что она озвучила факт. И меня не нужно благодарить за это.
Я всегда рядом, потому что хочу этого. Я всегда рядом, где бы она ни была.
Глава 2. Лола
Март
Я резко закрываю книгу, а потом открываю ее снова и перечитываю последнее предложение.
Закрываю.
И вновь, черт возьми, открываю.
— Не может быть! — кричу я шепотом в подушку, чтобы не разбудить Лео.
Он ворочается рядом со мной, и я поглаживаю его по переносице указательным пальцем. Это что-то вроде заклинания для сна. Стоит погладить переносицу, и Лео готов проспать еще хотя бы минут тридцать, чтобы его сумасшедшая мать дочитала главу.
Я удерживаю одной рукой книгу, а другой продолжаю гладить нежную кожу. Считаю, что мне нет смысла ложиться спать, если последние недели во время прорезывания зубов Лео просыпается каждые сорок минут.
Так что, пожалуй, я заглушу усталость тем, что главный герой романа только что признался нам, что вообще-то влюбился в героиню с первого взгляда. Это первая глава от его лица. На девяносто первом проценте книги.
Да вы с ума сошли?
Нельзя такое проворачивать за девять процентов до конца.
Кто запрещает? Я.
Я запрещаю, потому что сейчас мне придется вернуться и посмотреть на его поступки с совершенно другой стороны.
Так значит, он не просто так при первой встрече заставил ее облизать его ботинки? Я знала, просто знала, что в этом скрыт какой-то смысл. Ведь после этого он назвал ее хорошей девочкой. Теперь он видит ее слезы, слизывает их с щеки и говорит, что заставит ее обидчика копать себе могилу.
Мои щеки горят, а из горла рвется писк, который я сдерживаю с божьей помощью, не иначе. От чрезмерного напряжения между мной, героями и моей бедной губой, которую я сгрызла к чертовой матери от волнения, книга выпадает из рук, приземляясь прямо мне на лицо.
— Ауч, — бормочу я, потирая нос, погребенный под обложкой.
Если скосить глаза, то мне все еще видна его последняя реплика: «Я сожгу ради тебя мир и буду пировать на костях человечества».
Нет, нет, дорогой, только что ты сжег меня.
Я убираю книгу и пытаюсь остудить холодной ладонью лицо, пылающее так сильно, словно это меня, а не главную героиню, оттрахали в какой-то богом забытой часовне.
Я бы не отказалась, если вы меня спросите.
Лео кряхтит, а потом резко переворачивается на живот и вскидывает голову. На его лице появляется улыбка, как только он смотрит на меня. Что дети имеют против сна и почему они так рады пробуждению? Загадка Бермудского треугольника.
— Ну привет, букашка, — бормочу я, перетягивая его к себе на живот. — Идешь на рекорд. Целых сорок пять минут без пробуждения.
Лео утыкается носом мне в грудь и начинает искать доступ к соску, как какой-то крот. Я помогаю ему, освобождая грудь и усаживая нас так, чтобы он оседлал меня и обхватил ручками свой святой источник еды.
Громкое ритмичное причмокивание заполняет тишину комнаты.
— Не спеши, — шепчу я, поглаживая его кучерявую шевелюру.
Где раздобыть бальзам, который сделает мои волосы такими же мягкими?
И я вообще молчу про его ресницы длиной в милю. А эти ярко-голубые глаза? Им бы позавидовал даже Деймон Сальваторе. А все мы знаем, что у него самые красивые голубые глаза среди всех мужчин, и масса других достоинств.
Вернемся к моему сыну.
