— Сама…
— Нахуя?
— Я хочу все исправить. Я могу объявиться, сказать, что жива. С тебя снимут обвинения, хотя бы часть, ты сможешь вернуть себе авторитет…
Мурад резко перебивает, и в этот момент его пальцы на моей шее сжимаются сильнее.
— Это все?
— Да я помочь хочу…
— Помочь? — он почти выплевывает это слово мне в лицо. — Мне твоя помощь нахуй не нужна.
Он осторожно сжимает мои волосы у затылка, заставляя запрокинуть голову, и я чувствую, как по коже проходит легкая боль.
— Я без тебя справлялся, — продолжает он. — И дальше справлюсь.
Я чувствую, как глаза начинает жечь, и злюсь на это.
Злюсь, злюсь…
Потому что ожидала, как минимум, другого приема…
— Я вернулась и хочу все исправить…
Мурад резко перебивает:
— Нечего исправлять. Проваливай отсюда.
Он наклоняется ближе, почти касается губ и цедит:
— И не возвращайся.
Мурад отшатывается от меня, убирая руки как от прокаженной, и на секунду мой взгляд цепляется за тонкий ободок на его пальце.
Я открываю рот и снова закрываю. Моргаю несколько раз, но обручальное кольцо никуда не исчезает, а потом слышу чужой и незнакомый детский возглас:
— Папа!
Я не сразу понимаю, что происходит, но почти моментально чувствую, как Мурад меня отпускает. Его пальцы соскальзывают с моей шеи, и я хватаюсь за горло, жадно втягивая воздух, пока в груди все горит и сжимается.
Он отпустил меня резко и без предупреждения, будто я для него больше не имею никакого значения.
Будто меня больше не существует, ведь он мгновенно переключается на этот детский звук.
Опустив взгляд, я вижу вдалеке ребенка. Маленькая девочка бежит сломя голову нам навстречу — сбиваясь с шага, почти падая, но не останавливаясь, с той детской уверенностью, что ее поймают, что ее ждут, что ее любят.
И, судя по глазам Мурада, любят безмерно и сильнее всех на свете.
— Папа! Папа, возьми меня!
Девочка почти врезается в него, но он успевает подхватить ее на лету, и он подхватывает ее так уверенно, так привычно, будто делал это не меньше тысячи раз.
— Осторожнее… — выдыхает Мурад, скользя по девочке обеспокоенным взглядом. — Сломать себе что-нибудь хочешь, а?
Я перевожу растерянный взгляд на Мурада, считывая его эмоции. Пытаясь понять, что он чувствует. Пытаясь хоть как-то собрать пазл и понять, какой он отец, ведь при виде дочери в Мураде будто щелкает переключатель. Тьма, которая только что смотрела на меня, исчезает и сменяется самым настоящим рассветом…
А его взгляд, который секунду назад давил, душил и ломал, становится… полным любви.
Но уже не ко мне.
— Ты куда так бежишь, а? — его голос становится ниже и мягче.
— Хи-хи-к…
— Я же велел подождать, проказница.
— Ну па-а-па!
Мурад хмурится:
— Что «папа»?
Кажется, у девочки закончились аргументы, поэтому она резко меняет тактику: обнимает Мурада за шею, тянется к его лицу и целует в щеку.
И да, она вовсе не обращает внимания на его щетину и строгий взгляд, а это значит, что строгости его дочь никогда не знала.
Хотя какой это строгий взгляд?
Так, ерундовый…
Ведь она уже знает, что одним поцелуем может растопить сердце самого сурового мужчины, и ей за это ничего не будет. Именно это я считываю в первые секунды, наблюдая за ними.
— Ну, папочка! Я так тебя люблю-ю-ю! Сино-сино!
Я прямо вижу, как под этим бравым натиском черты лица Мурада становятся мягче, а вместо поджатых губ даже появляется улыбка.
И эта улыбка…
Я никогда не видела у него такой улыбки.
Судя по всему, поцелуем в щеку она растопила его сердце, а признанием в любви нанесла финальный и решающий хук, который автоматически избавляет от любого наказания…
— Я тоже тебя люблю.
Малышка хихикает и тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
А я, встретившись с ее глазами, инстинктивно хватаюсь рукой за стену.
Потому что от серых глаз, один в один как у Мурада, пол под ногами начинает предательски плыть. Ее серые глаза глубокие, с тем же тяжелым оттенком, что у отца, а ее черты лица, линия темных бровей и упрямый изгиб губ — все это в ней кричит о том, чья она.
Шаховская девочка.
Любимица, дочь и единственное создание, которое любит Мурада безусловной любовью — той, которую он ждал от всех вокруг, а дождался лишь от собственной дочери.
Фасад ресторана, за который я зацепилась, холодный, как и весна в Санкт-Петербурге, но вовсе не это меня сейчас волнует. Не холод, который впивается в лицо и морозит плечи, ведь пальто я оставила в ресторане, как и Мурад оставил свой пиджак, выбежав за мной в одной лишь рубашке.
Девочка скользит по мне быстрым, почти равнодушным взглядом, но на секунду ее темные бровки сходятся к переносице, и она заостряет на мне свое внимание с детским, простым и очень понятным чувством: это мой папа. И спустя несколько секунд сканирования она все же решает, что я — лишняя деталь в ее мире, отворачивается от меня и тут же сильнее обнимает Мурада за шею, прижимаясь к нему всем телом, как маленький зверек, который защищает свое.
— Где ты был, папа? — спрашивает она деловито, но при этом не отпускает его, а наоборот, сжимает пальцы на вороте его рубашки.
Я же в ответ не могу перестать смотреть на нее.
На ее смешные, но аккуратно заплетенные косички, которые чуть растрепались от бега, на ее лицо — удивительно чистое, живое, но с теми же резкими, упрямыми чертами, что и у него.
Мурад достает из нагрудного кармана маленькую живую розу, слегка помятую, но все равно красивую.
— Я за розой ходил, — говорит он спокойно, глядя на нее. — Смотри, какая красивая, как и ты.
Она замирает на секунду, потом ее лицо расплывается в восторге, и она прижимает цветок к себе.
— Роза! — она смеется, звонко, легко. — Прямо как я!
Замерев, девочка снова замечает меня, а я ловлю себя на мысли, что даже имени ее не знаю. Это осознание колет под ребрами, вызывая жгучую боль.
Ее взгляд цепляется за мое лицо, изучает, и в этот раз она не только хмурится, но и упрямо поджимает губы, сжимая розу в маленьких пальчиках.
Мурад поднимает голову следом за дочерью и смотрит на меня.
И в его взгляде не остается ничего из того, что было секунду назад.
Ни тепла.
Ни мягкости.
Только холод — тяжелый, ровный, отстраненный.
— Мурад, я…
Я открываю рот, но в этот момент маленькая ладонь его дочери ложится на его щеку, и она поворачивает лицо отца к себе, перетягивая внимание с той уверенностью, которая бывает только у детей, привыкших быть центром чьего-то мира.
— Хотю домой, папочка…
В этот момент по коридору раздаются быстрые шаги, и к нам почти бегом подлетает женщина, заметно взволнованная.
— Простите, ради бога, я на секунду отвлеклась, а она… — она переводит дыхание и смотрит на девочку. — Ваша дочь плакала и просилась к вам, а потом увидела, как вы вышли из ресторана, и побежала за вами.
Женщина осторожно тянется к ребенку, но девочка тут же начинает цепляться за Мурада, прижимаясь к нему сильнее.
— Папочка! — ее голос срывается, в нем уже слышны слезы.
— Но папе нужно работать, детка… — мягко настаивает женщина.
— Нет, не нужно! Папа поедет со мной!
Женщина виновато качает головой.
— Вы ее совсем разбаловали, господин Мурад. За три с половиной года она привыкла, что вы всегда рядом.
Няня тянется к девочке, но Мурад не отдает ее.
Даже не делает попытки.
Наоборот, он подхватывает ее удобнее и прижимает к себе, и девочка тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
— Все в порядке, — говорит он спокойно. — Дочь сказала, что хочет домой. Значит, поедем домой.
— Но ваша работа, господин Мурад…
— Едем домой, — повторяет Мурад жестче, и няня отступает.
— Как скажете.
— Хи-хи-к…
Девочка обнимает Мурада за шею и слегка закрывает его от меня, будто ставя между нами невидимую границу. И ей это, конечно, удается, но я не чувствую ни злости, ни соперничества, потому что прекрасно понимаю, что испытывать к ней ни первое, ни второе я никогда не смогу.
Няня замечает меня и приветствует кивком головы, не задавая лишних вопросов, но оборонив:
— Ваша жена уже дома, господин Мурад. Она звонила уточнить, когда вы вернетесь, потому что приготовила любимый пирог дочери.
— Я наберу ей в машине, — кивает Мурад.
Он разворачивается и, не глядя на меня, быстро уходит с дочерью и няней в сторону парковки.
Будто меня действительно здесь нет.
Будто я — просто тень на стене, которую не стоит замечать.
Дочь тихо бормочет что-то на ухо, прижимаясь к отцу, а он отвечает ей вполголоса, так, что я уже не разбираю слов. И в этот момент я понимаю, что между ними есть то, чего я ему дать не смогла — ту самую безусловную чистую любовь.
И с каждым их шагом внутри меня становится пусто и тихо.
Когда машина Мурада плавно выезжает с парковки, я остаюсь одна с полным ощущением, что у меня из-под ног окончательно вытащили все, на чем я стояла.
Глава 6
Я открываю дверь без стука, потому что прекрасно помню этот кабинет, в котором сидит прокурор города.
