Мурад не реагирует.
Он продолжает, как будто ничего не слышит.
— Сегодня я также хочу внести свой вклад в фонд. И напоминаю, что все средства будут использованы по назначению.
Он называет сумму, и я почти физически ощущаю, как в зале все считают его деньги и перешептываются.
— Для него это, наверное, много.
— Наверное. Но здесь этими суммами никого не удивишь.
— Да дело не в сумме. Вопрос в том, что он пытается этим обелить. Свою репутацию, наверное….
Я сжимаю пальцы на ремешке сумки, не отрывая взгляда от сцены.
Мурад все слышит.
Не может не слышать.
И все равно стоит прямо, без попытки оправдаться или понравиться.
Один из организаторов подходит ближе и берет второй микрофон:
— Мы благодарим вас за создание фонда и за ваш личный вклад. Любая поддержка важна для нас.
Можно сказать, подъеб засчитан.
«Любая поддержка важна» — это значит, что вы дали мало, но мы сделаем вид, что мы благодарны.
Такой бред…
Зачем он в этом участвует?
Зачем унижается перед ними?
— Надеюсь, со временем вы найдете еще более… эффективные способы взаимодействия с обществом, — говорит организатор, с легкой улыбкой, в которой слишком много намека.
Фраза звучит вежливо.
Но смысл понятен всем.
Я замечаю, как у Мурада на секунду напрягается челюсть.
Он не спорит, не оправдывается, но и не проглатывает полностью, оставляя за собой последнее слово, которое я не слышу.
Аплодисменты раздаются, но они редкие, вялые и скорее из приличия, чем от желания.
Я стою и смотрю, как он сходит со сцены.
Не очевидным остается тот факт, что никто больше к нему не подходит. Никто не тянется к нему, как раньше. Люди продолжают говорить, смеяться, обсуждать что-то свое, как будто его здесь нет.
Пять лет назад он был здесь центром, сейчас — как лишний элемент.
К Мураду подходит человек из охраны и что-то шепчет на ухо, указывая в мою сторону, и это было очевидно, поэтому совсем скоро я встречаюсь с ним глазами.
Этот взгляд я помню, но именно сейчас он током проходит по всему телу и вызывает во мне короткий импульс страха.
Да, Мурад стал другим.
В нем нет ни одного лишнего чувства, только концентрация и что-то еще, от чего по коже проходит неприятный холод.
Меня будто резко выбивает из равновесия.
Я на секунду забываю, как дышать, и не могу отвести взгляд, даже если бы очень захотела.
Кажется, Камаль не преувеличивал: я действительно не знаю, кто сейчас стоит передо мной.
И, похоже, Мурад уже понял, что я вернулась.
Я толкаю тяжелые двери и выхожу из зала, чувствуя за собой тяжелые шаги.
Глава 5
Я покидаю вечер с сердцем, громыхающим навылет.
Даже когда ловлю его взгляд через весь зал — прямой, тяжелый взгляд, от которого внутри все моментально сжимается, я все равно иду ровно, хотя внутри этой «ровности» ровно ноль целых и ноль десятых.
И никто меня не останавливает, хотя я знаю, что он меня увидел.
Знаю, что узнал.
И от этого внутри все собирается в тугой, болезненный узел.
Двери на улицу открываются, и холодный воздух сразу ударяет в лицо, остужает и приводит в чувство лучше любого алкоголя. Начало весны — это когда вроде бы уже не зима, но все еще мерзко, сыро и неприятно…
Спустившись по ступеням, несусь к заднему двору ресторана и останавливаюсь аккурат под окном туалета.
Памятное место, да, Адель?
Пять лет назад, ровно на этом же месте, я едва не разбила себе голову, если бы не Мурад, в руки которого я приземлилась. Я была злая, взбешенная и лезла в это окно с одним желанием: сбежать отсюда нахрен.
Я материлась, цеплялась за раму и в итоге все равно полетела вниз. Прямо в его руки.
Он притворился никем, хотя был королем этого вечера…
Был почетным гостем и уважаемым человеком.
Был…
— Сбежать с приема, который устраивают члены семьи Шах? Весьма смело.
— Мачеха только и твердила, что нужно обязательно познакомиться с каким-то прокурором-стариканом из этой семьи…
— Стариканом?
— Да, ему наверное лет двести…
— Да, слышал о нем. Видел пару раз. В честь Мурада Шаха, кажется, и устроен прием.
— И как он?
— Напыщенный индюк. Ему лет шестьдесят, наверное. Живет воспоминаниями о своей молодости и думает, что женщины все еще падают от него в обморок. Хотя ты доказала, что если и падать, то только из окна туалета…
— Ха, а все-таки юмор тебе отсыпали… Он, наверное, седой, пузатый и в очках, да?
— И слегка лысоват…
— Наверное, еще и сохнет по молоденьким и непослушным девочкам…
— Почти угадала. По таким, как ты.
Веселый был разговорчик…
Весь вечер я колола его своими шипами, а он в ответ улыбался и смотрел на меня… влюбленными глазами…
Сейчас этих глаз нет.
В них выжженное поле, а сам он разрушен от корки от корки.
Я думала, что буду готова к нашей встрече. Что за пять лет у меня все отболело, выгорело, сдохло где-то внутри и больше не тронет.
Ага.
Конечно…
Я прикрываю глаза на секунду и резко выдыхаю:
— Идиотка…
Лезу в сумку и достаю сигареты, не думая уже ни о чем, просто потому что руки чем-то нужно занять.
Щелкаю зажигалкой.
С первого раза не выходит — чертов ветер…
Со второго — огонек все-таки вспыхивает, и я, прикрывая его ладонью, поджигаю сигарету и с наслаждением делаю затяжку.
Дым обжигает горло, оседает внутри, и становится чуть легче дышать.
Я делаю еще одну затяжку, уже чуть жаднее, и в следующую секунду меня резко, без предупреждения, впечатывают в стену. Я ударяюсь спиной, и из меня вырывается короткий, сиплый вдох.
— Ох…
Его сильная рука вырывает сигарету из моих пальцев и сминает ее к чертовой матери — жестко и без компромиссов, ибо компромиссы, как я понимаю, закончились.
Его рука упирается рядом, перекрывая мне выход. Я с трудом нахожу его темно-серые глаза и первое, что чувствую — это холод.
Мурад смотрит на меня, не моргая, и от этого становится не по себе, потому что это даже не злость.
Это ненависть.
Ненависть лютая!
Лютая, да…
В его глазах нет ничего, что я помню.
Там не осталось ни тепла, ни привычной заботы, ни юной влюбленности.
Там есть только тьма.
— Привет… — выдыхаю я. — Как дела?
Если есть самый глупый вопрос, который можно задать в нашей ситуации, то это он.
Как дела…
Дура…
— Как дела? — его губы чуть дергаются в оскале. — Это все, что ты хочешь спросить спустя столько лет?
В его глазах напротив пляшут дьяволы и злость, выжженная годами...
— Побегать решила? — шипит он. — Думаешь, я за тобой бегать буду, блядь?
Я пытаюсь вдохнуть глубже, но выходит плохо, воздух застревает где-то в груди, и слова даются с большим-большим трудом.
— А что ты делаешь сейчас?..
Он приближается и шепчет мне прямо в губы:
— Я. Тебя. Ненавижу.
Я горько улыбаюсь, игнорируя, что отчего-то щиплет глаза.
— Я вернулась… — выдавливаю я, упираясь ладонями в его грудь, но он даже не двигается.
— Вернулась? Сама, что ли?
