Я обернулся.
Ламонт.
Дядя Миреллы. Высокий, сутулый от возраста, но сохраняющий странную, хищную грацию. Седые волосы зачесаны назад, лицо покрыто сетью морщин, каждая из которых казалась шрамом от прошлых интриг. Безупречно одетый, несмотря на трость с набалдашником из черного оникса, на которую он опирался с видом человека, знающего цену каждому своему движению.
В его глазах плясала вечная насмешка.
— Не сегодня, — ответил я.
— Жаль. Бал сразу стал бы интереснее. Драма всегда оживляет общество.
Он посмотрел по сторонам, оценивающе, словно считая головы в стаде.
— А где твоя красавица-жена?
Глава 10. Дракон
Челюсть напряглась так сильно, что заскрипели зубы.
— Осталась дома.
— Вот как!
Ламонт понимающе хмыкнул. Звук вышел коротким, сухим. Слишком понимающе. Мне это не понравилось. От него пахло старым вином и чем-то еще — запахом тайн, которые он коллекционировал всю жизнь.
— Что? — холодно спросил я.
— Говорите, герцог. Здесь все свои. Я знаю всё и про всех. Но заметьте, сплетником меня никогда не называли. Потому что я умею хранить тайны и секреты. Так что можете говорить как есть, — усмехнулся Ламонт, кивая кому-то в толпе.
Он вздохнул, опираясь на трость сильнее. Его пальцы, длинные и узловатые, побелели на рукояти.
— Ты действительно хочешь это услышать?
Нет.
Но я уже задал вопрос. Молчание было бы признанием поражения.
— Почему бы и нет? Ко мне многие приходят за советом. И я его с удовольствием даю. С высоты моего опыта, а вы помните, что я когда-то был королевским министром, мне всегда есть чем помочь. Может, нужна помощь?
Я молчал. Внутри кипела ярость, но я держал ее под контролем. Ледяная корка поверх вулкана.
Ламонт взял бокал с подноса, который проносили мимо нас, а затем покрутил его в пальцах. Вино качалось, темное, как кровь.
— Молодые мужья всегда одинаковые, — произнес он задумчиво.
— Не начинайте, — предупредил я. Раздражение просачивалось сквозь маску.
— А я еще и не начинал, — с усмешкой заметил Ламонт, поигрывая вином.
Он сделал глоток вина, не сводя с меня глаз.
— Просто обычно существует две причины, по которым красивая молодая жена внезапно перестает появляться рядом с мужем на важных мероприятиях.
Я молчал. Ждал.
— Первая — болезнь. По залу уже гуляет слух про то, что герцогине нездоровится. Вот я и решил уточнить. У меня есть хорошие доктора. Они могут помочь даже в таких случаях, когда другие разводят руками. Так что стряслось? Лихорадка? Женские недуги? Или что-то... более экзотическое?
— Да, она плохо себя чувствует, — произнес я. Каждое слово давалось с трудом.
Ламонт усмехнулся. Уголок его губ дрогнул.
— Однако в вашем голосе я не слышу беспокойства о ее здоровье. Следовательно, дело не в самочувствии. В чем-то другом. Вы что? Поругались? Или... наша красавица-герцогиня... хм... пошла по пути моей покойной супруги и нагло обзавелась любовником?
Он посмотрел мне прямо в глаза. Прямо, бесстыдно, проверяя реакцию.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Образ Эрисалии, лежащей на полу, с горящим браслетом, вспыхнул перед глазами. Ее крик. «У меня нет любовников!» Красная вспышка.
Где-то глубоко в груди, там, где билось сердце, что-то дернулось. Горячее. Тяжелое. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулак так, что ногти впивались в ладонь. Боль отвлекала. Помогала не рычать. Не показывать клыки. Не выпускала зверя на свободу.
Я посмотрел на Ламонта. На секунду мне показалось, что он увидел это. Увидел, как мои зрачки сузились, превратив мир в узкий туннель, в центре которого стоял только он — источник провокации.
— Вы ничего не знаете, — процедил я. Голос вышел ниже обычного. С хрипотцой, от которой у самого Ламонта дрогнули ресницы.
— Разумеется, — легко согласился Ламонт, пожимая плечами.
— Тогда не стоит делать выводы, — резко произнес я, злясь на его проницательность. На то, как легко он читал то, что я пытался скрыть даже от самого себя.
— Выводы? Нет. Это всего лишь жизненный опыт рогоносца, — спокойно ответил он. — Помню, как надо мной потешалась вся столица. А я ничего не мог поделать. Ведь ее любовником был сам принц!
Он рассмеялся. Но смех получился невеселым. Сухим и горьким. В этом смехе не было боли. Только цинизм. Опыт, купленный ценой унижения, который он теперь носил как броню.
Мирелла возникла словно из воздуха, тихая и незаметная. Девушка лет двадцати, хрупкая, с большими серыми глазами, в которых отражался весь страх этого мира. Ее платье было скромным, светло-голубым, без излишеств, подчеркивающим ее бледность. Она не стремилась быть в центре внимания, скорее, хотела слиться со стенами. Но в этой скромности было какое-то странное, тихое достоинство старой аристократии.
Она явно услышала последнюю фразу. Ее плечи дернулись, словно от удара.
— Дядя, — тихо произнесла она.
Глава 11. Дракон
В ее голосе прозвучало предупреждение. Мягкое, но твердое.
— Что? — удивился Ламонт, глядя на племянницу с той же усмешкой. — Я всего лишь делюсь мудростью.
— Не нужно, — Мирелла шагнула ближе, оказываясь между нами. Ее взгляд встретился с моим, и я увидел в нем не осуждение, а... сочувствие? Или жалость? — Мне кажется, сейчас не стоит заводить такие разговоры! Ты же видишь, герцогу плохо. Зачем ты пытаешься залезть ему в душу?
— Почему же? — искренне удивился Ламонт, разводя руками. — Герцог взрослый человек. Он понимает, о чем речь.
— Потому что вы не знаете герцогиню! — смело произнесла Мирелла, вставая на защиту моей жены.
Ламонт рассмеялся. Громко, раскатисто, привлекая внимание ближайших гостей. Я смотрел на Миреллу, которая ничего не знала о браслете, о правде, о том, что случилось перед отъездом.
— Мирелла, милая моя, ты настолько добра, что готова оправдать даже убийцу, если он улыбнется тебе достаточно мило!
— Это неправда, — возразила она, и щеки ее залил румянец.
— Правда, — отрезал старик, глядя на племянницу с любовью старого скряги.
Он похлопал племянницу по руке. Жест был грубоватым, но в нем сквозила странная нежность.
— Ты всегда ищешь в людях лучшее. Это твое проклятие, девочка. Запомни, милая, честность, доброта, великодушие — это худшие качества, которыми может обладать аристократка.
Потом он повернулся ко мне. Его глаза снова стали холодными, оценивающими.
— И именно поэтому не стоит пытаться утешать герцога красивыми иллюзиями, Мирелла. Жизнь — штука сложная. Особенно когда речь идет о любви. Иногда мне кажется, что моя Мирелла не создана для этой грязи. А мне ее еще замуж нужно выдать. Нет, очередь на нее огромная. На счет приданого я не поскупился, но вот… кому попало ее отдавать… Нет! К тому же она до сих пор влюблена в вас. И всех женихов сравнивает с вами, герцог. И, увы, не в их пользу!
Мирелла нахмурилась. Ее тонкие брови сошлись на переносице.
— Дядя! Прошу тебя! Прекрати! — ее лицо снова вспыхнуло, а она отвела глаза.
— Ой, да ладно тебе. Мне кажется, об этом знают все кругом с того момента, как ты рыдала прямо на смотринах, когда герцог выбрал не тебя, — парировал Ламонт.
Он поднял бокал. Вино блеснуло в свете люстр. Слезы Миреллы сверкнули на ее глазах, но она постаралась их спрятать.
— Что ж, предлагаю тост за верных жен! — воскликнул он, и в его голосе звенела такая горечь, что музыка на мгновение показалась тише.
Я не поднял свой бокал.
Я смотрел на темную жидкость в хрустале и видел в ней отражение своих глаз. Вертикальные зрачки? Нет, просто тень. Но внутри меня что-то шевельнулось. Голодное. Опасное.
Верных жен.
Эрисалия солгала. Браслет не ошибся.
Но почему тогда этот тост звучал как насмешка надо мной? Почему я хотел сейчас же вернуться домой? Почему мне хотелось бросить этот бал и закончить разговор, который я начал?
Я сделал глоток. Вино было кислым.
— За верных, — тихо повторил я.
— Кажется, объявили танцы! — заметил Ламонт, повернувшись ко мне. — Вас, дорогой герцог, не сильно затруднит потанцевать с Миреллой? Чтобы… эм… как бы поднять ее статус в глазах других женихов? Один танец с герцогом вполне способен реанимировать интерес к «старой деве», как вы любите выражаться.
Я посмотрел на Миреллу. Она стояла, опустив глаза, и ее пальцы нервно теребили край платья.
Она стояла, опустив глаза. Смущенная. Несчастная.
И почему-то мне стало еще хуже. Потому что она действительно любила меня. И сейчас это почему-то причиняло боль.
Глава 12
Щелчок замка отрезал меня от мира, от помощи, от надежды.
Я сидела на полу, спиной к туалетному столику, и смотрела на дубовую дверь. Не моргала. Не шевелилась.
Дыхание застряло где-то под ребрами, сдавленное китовым усом корсета и ледяным ужасом. Казалось, если я буду смотреть достаточно пристально, дерево смилостивится.
Дверь дрогнет. Ручка провернется. Он вернется. Скажет, что это была проверка. Что он просто хотел увидеть, выдержу ли я давление, которое сами Гарзары считают нормой.
Позовет лекаря. Снимет с меня это золотое проклятие. Обнимет так крепко, что хрустнут кости, и скажет: «Все хорошо, Эрис. Я здесь».
Шаги в коридоре удалялись. Тяжелые, мрачные, чужие. Сначала четко отбивали ритм по паркету, потом стали глуше, впитываясь в ковровые дорожки.
— Ильмаар...
Голос вырвался сам. Сухой, потрескавшийся. Он растворился в высокой спальне, не встретив ни препятствий, ни ответа. Только вой ветра в каминной трубе. Только стук капель, барабанящих по стеклу, как безумные пальцы нервного божества.
Из глубины, откуда-то из-под грудины, поднялась черная, липкая волна нестерпимой, адской боли. Меня скрутило. Я прижала ладони к животу, пытаясь удержать себя внутри собственного тела. Воздух стал вязким, густым, словно вода. Ребра сжались в тиски, не давая вдохнуть.
— Нет... нет... — шептала я, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Не сегодня. Я… не хочу… умирать… Не… хочу….
Я поползла. Колени разъезжались на гладком паркете. Пальцы царапали ворс ковра, оставляя мокрые, дрожащие следы. Каждое движение высекало искры из глаз. Расстояние до двери казалось бесконечным, растягиваясь, как сырая резина.
Наконец я уперлась ладонью в холодное дерево. Стукнула. Один раз. Потом еще. Изо всех сил. Костяшки побелели, кожа лопнула, оставив на полировке алые мазки.
— Харджес!
Голос сорвался на хрип, а потом на кашель. Горлом пошла кровь, стекая на шею и на грудь.
— Харджес, ради богов, откройте! Вызовите врача!
Тишина. Но я чувствовала, что за толстым дубом, по ту сторону замка, кто-то стоял. Дышал. Ровно, тихо, с профессиональным спокойствием слуги, знающего цену неповиновения.
Кто-то слышал мой стук. Слышал хрип. Слышал, как я скребусь, как зверь. Но не пошевелился. Приказ герцога был законом. А закон Гарзаров не знал милосердия.
Единственное, что я услышала, так это тихий голос дворецкого: “Мадам, я бы рад… Но я не могу… Простите… Ключ у господина, и я не смогу открыть дверь… Еще раз простите…”
Из груди вырвался звук. Не плач. Не крик. Что-то среднее между смехом и икотой. Ломаное. Безумное.
