— Потому что вы не знаете герцогиню! — смело произнесла Мирелла, вставая на защиту моей жены.
Ламонт рассмеялся. Громко, раскатисто, привлекая внимание ближайших гостей. Я смотрел на Миреллу, которая ничего не знала о браслете, о правде, о том, что случилось перед отъездом.
— Мирелла, милая моя, ты настолько добра, что готова оправдать даже убийцу, если он улыбнется тебе достаточно мило!
— Это неправда, — возразила она, и щеки ее залил румянец.
— Правда, — отрезал старик, глядя на племянницу с любовью старого скряги.
Он похлопал племянницу по руке. Жест был грубоватым, но в нем сквозила странная нежность.
— Ты всегда ищешь в людях лучшее. Это твое проклятие, девочка. Запомни, милая, честность, доброта, великодушие — это худшие качества, которыми может обладать аристократка.
Потом он повернулся ко мне. Его глаза снова стали холодными, оценивающими.
— И именно поэтому не стоит пытаться утешать герцога красивыми иллюзиями, Мирелла. Жизнь — штука сложная. Особенно когда речь идет о любви. Иногда мне кажется, что моя Мирелла не создана для этой грязи. А мне ее еще замуж нужно выдать. Нет, очередь на нее огромная. На счет приданого я не поскупился, но вот… кому попало ее отдавать… Нет! К тому же она до сих пор влюблена в вас. И всех женихов сравнивает с вами, герцог. И, увы, не в их пользу!
Мирелла нахмурилась. Ее тонкие брови сошлись на переносице.
— Дядя! Прошу тебя! Прекрати! — ее лицо снова вспыхнуло, а она отвела глаза.
— Ой, да ладно тебе. Мне кажется, об этом знают все кругом с того момента, как ты рыдала прямо на смотринах, когда герцог выбрал не тебя, — парировал Ламонт.
Он поднял бокал. Вино блеснуло в свете люстр. Слезы Миреллы сверкнули на ее глазах, но она постаралась их спрятать.
— Что ж, предлагаю тост за верных жен! — воскликнул он, и в его голосе звенела такая горечь, что музыка на мгновение показалась тише.
Я не поднял свой бокал.
Я смотрел на темную жидкость в хрустале и видел в ней отражение своих глаз. Вертикальные зрачки? Нет, просто тень. Но внутри меня что-то шевельнулось. Голодное. Опасное.
Верных жен.
Эрисалия солгала. Браслет не ошибся.
Но почему тогда этот тост звучал как насмешка надо мной? Почему я хотел сейчас же вернуться домой? Почему мне хотелось бросить этот бал и закончить разговор, который я начал?
Я сделал глоток. Вино было кислым.
— За верных, — тихо повторил я.
— Кажется, объявили танцы! — заметил Ламонт, повернувшись ко мне. — Вас, дорогой герцог, не сильно затруднит потанцевать с Миреллой? Чтобы… эм… как бы поднять ее статус в глазах других женихов? Один танец с герцогом вполне способен реанимировать интерес к «старой деве», как вы любите выражаться.
Я посмотрел на Миреллу. Она стояла, опустив глаза, и ее пальцы нервно теребили край платья.
Она стояла, опустив глаза. Смущенная. Несчастная.
И почему-то мне стало еще хуже. Потому что она действительно любила меня. И сейчас это почему-то причиняло боль.
Глава 12
Щелчок замка отрезал меня от мира, от помощи, от надежды.
Я сидела на полу, спиной к туалетному столику, и смотрела на дубовую дверь. Не моргала. Не шевелилась.
Дыхание застряло где-то под ребрами, сдавленное китовым усом корсета и ледяным ужасом. Казалось, если я буду смотреть достаточно пристально, дерево смилостивится.
Дверь дрогнет. Ручка провернется. Он вернется. Скажет, что это была проверка. Что он просто хотел увидеть, выдержу ли я давление, которое сами Гарзары считают нормой.
Позовет лекаря. Снимет с меня это золотое проклятие. Обнимет так крепко, что хрустнут кости, и скажет: «Все хорошо, Эрис. Я здесь».
Шаги в коридоре удалялись. Тяжелые, мрачные, чужие. Сначала четко отбивали ритм по паркету, потом стали глуше, впитываясь в ковровые дорожки.
— Ильмаар...
Голос вырвался сам. Сухой, потрескавшийся. Он растворился в высокой спальне, не встретив ни препятствий, ни ответа. Только вой ветра в каминной трубе. Только стук капель, барабанящих по стеклу, как безумные пальцы нервного божества.
Из глубины, откуда-то из-под грудины, поднялась черная, липкая волна нестерпимой, адской боли. Меня скрутило. Я прижала ладони к животу, пытаясь удержать себя внутри собственного тела. Воздух стал вязким, густым, словно вода. Ребра сжались в тиски, не давая вдохнуть.
— Нет... нет... — шептала я, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Не сегодня. Я… не хочу… умирать… Не… хочу….
Я поползла. Колени разъезжались на гладком паркете. Пальцы царапали ворс ковра, оставляя мокрые, дрожащие следы. Каждое движение высекало искры из глаз. Расстояние до двери казалось бесконечным, растягиваясь, как сырая резина.
Наконец я уперлась ладонью в холодное дерево. Стукнула. Один раз. Потом еще. Изо всех сил. Костяшки побелели, кожа лопнула, оставив на полировке алые мазки.
— Харджес!
Голос сорвался на хрип, а потом на кашель. Горлом пошла кровь, стекая на шею и на грудь.
— Харджес, ради богов, откройте! Вызовите врача!
Тишина. Но я чувствовала, что за толстым дубом, по ту сторону замка, кто-то стоял. Дышал. Ровно, тихо, с профессиональным спокойствием слуги, знающего цену неповиновения.
Кто-то слышал мой стук. Слышал хрип. Слышал, как я скребусь, как зверь. Но не пошевелился. Приказ герцога был законом. А закон Гарзаров не знал милосердия.
Единственное, что я услышала, так это тихий голос дворецкого: “Мадам, я бы рад… Но я не могу… Простите… Ключ у господина, и я не смогу открыть дверь… Еще раз простите…”
Из груди вырвался звук. Не плач. Не крик. Что-то среднее между смехом и икотой. Ломаное. Безумное.
Мое тело ломало от боли, а я понимала, что вот оно!
Конец. Меня не спасут. Потому что я больше не жена. Я — ошибка. И эта дверь откроется только утром. Но до утра я… я… не доживу…
Я снова захлебнулась кровавым кашлем, вытирая губы платком.
Кое-как я доползла до разбросанных вещей. Среди них были ножницы в виде цапли. Может, если я ослаблю корсет, мне станет легче…
Я возилась со шнурами, а потом почувствовала, как давление на грудь ослабло. Я выползла из него, как змея выползает из собственной шкуры. На мне была тонкая сорочка, которая намертво прилипла к измученному телу.
Сил не осталось. Ни бороться, ни дышать.
Я медленно сползла вниз, щекой коснулась пола. Прохладное дерево приятно холодило разгоряченную кожу. Перед глазами поплыли круги. Свечи в подсвечниках расплылись в золотые, дрожащие пятна. Гром ударил где-то совсем близко, сотрясая стены, но я почти не почувствовала вибрации. Мир сужался до темного туннеля.
И тут жар.
Не тот, что шел изнутри, от боли. Внешний. Локальный. Жгучий.
Я дернулась, вскрикнула. Запястье.
Камни на браслете горели алым. Ярко. Агрессивно. Но никто не задавал вопросов. Никто не требовал ответа. Никто не обвинял. Я просто лежала на полу, задыхаясь, а артефакт пульсировал, словно болезненный пульс.
— Что...
Глава 13
Я судорожно провела пальцами по оправе. Металл обжигал. Камни вспыхнули еще ярче, на секунду ослепив меня. А потом — миг. Провал. Темнота. И в этой темноте, среди багрового моря, мелькнула искра. Зеленого цвета. Слабая. Едва заметная. Как звезда в дыму.
Я замерла. Дыхание перехватило. Мне не показалось. Не могло показаться.
Зеленый.
Почему?
Пустая комната. Запертая дверь. Окно, по которому текли дождевые ручьи. Браслет светился сам по себе. Он не реагировал на слова. Я не произнесла ни звука. Он реагировал на что-то другое. На ритм моего сердца? На кровь, которая теперь кипела, а не текла? На что-то, что просыпалось во мне вместе с этой адской болью?
Волна боли ударила снова. Ослепляющая. Мир сузился до черной точки. Я выгнулась, стиснув зубы так, что затрещала эмаль. И в этот момент меня накрыл страх. Не перед смертью. Смерть была бы избавлением от этого кошмара.
Гораздо страшнее было то, что останется после.
Если я умру сейчас... в этой комнате. Запертая. Обвиненная.
Последнее, что будет знать обо мне Ильмаар... это ложь.
Он запомнит красный свет. Он будет уверен до конца своих дней, что я предала его. Что смеялась над ним за его спиной. Что мои слова о любви были всего лишь частью спектакля, который я разыгрывала ради статуса герцогини.
Эта мысль резала хуже раскаленных клещей в животе. Они были острее, чем сама боль.
Слезы потекли сами. Тихо. Густо. Смешиваясь с пудрой на висках, оставляя грязные дорожки. Я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как горячие камни браслета вдавливаются в кожу щеки, оставляя клеймо.
— Я люблю тебя, идиот... — прошептала я в пустоту. Голос был еле слышен, сорван на шепот, но в нем не осталось ни капли драмы. Только голая, обнаженная правда. — Я никогда... никого... кроме тебя...
Браслет вздрогнул. Вспышка ударила так ярко, что сквозь сомкнутые веки я увидела красное зарево. Жар опалил кожу, заставив меня выгнуть спину. Но внутри этого алого пламени, на долю секунды, снова пробились две тонкие, изумрудные нити.
Зеленый.
Он был.
А значит, я не лгала.
А значит... артефакт лгал мне.
Я вспомнила, как однажды уже умерла. Не здесь. В том мире… В далеком мире, где были телефоны, такси, закусочные…
Помню раскаленный асфальт остановки. Помню, как люди проходили мимо.
Помню, как не хватало воздуха. Помню, как подумала: «Только бы дойти домой». А потом стало темно.
Тогда была жгучая боль в груди… Не такая… Другая…
Боль снова нахлынула, утягивая в темноту, но в голове, сквозь адский жар, билась одна мысль, острая, как осколок стекла: я должна выжить.
Не ради себя. Чтобы он узнал.
И мне вдруг захотелось, чтобы он стоял у моей могилы и понял, кого он потерял из-за какой-то магической штуки, из-за собственного упрямства и ревности.
Я хотела, чтобы он понял.
Хотела, чтобы хоть однажды он пожалел.
И тут я почувствовала, что боль прекратилась. Мир вокруг никуда не исчез. Просто боль резко закончилась, словно невидимый дирижер взмахнул волшебной палочкой.
Это случилось настолько внезапно, что я смогла подняться на ноги.
Я посмотрела вниз.
И закричала.
Глава 14. Дракон
Музыка сменилась. Приятная музыка для увеселений сменилась тягучим менуэтом.
Скрипки потянули за воздух, словно тетиву. Пары потянулись в центр зала, волной шелка и шёпота.
Я уже сделал шаг в сторону арки. Домой. К тишине, которая не судит. К холодному мрамору собственного особняка, где можно наконец перестать играть роль герцога.
Но заметил её. Мирелла всё ещё стояла у колонны, туда, куда дядя спешно ретировался, заслышав запах свежей сплетни. Она наблюдала за танцующими. Тихая. Слишком спокойная, словно не принадлежала этому залу.
Ни один мужчина не подошёл к ней.
Когда-то её всерьёз рассматривали как мою будущую невесту. Теперь же общество словно решило, что если герцог Гарзар отказался от неё, значит, с ней что-то не так. Глупость. Но свет всегда любил подобные глупости.
Я почувствовал угрызения совести. Хоть я и не был виноват в том, что тогда выбрал другую. А может, и был. Я не знаю. Сейчас я уже ничего не знаю наверняка.
Поэтому я протянул руку.
Жест вышел автоматическим, выверенным поколениями этикета.
Её пальцы встретились с моей ладонью. Прохладные. Тонкие.
