Карета покачивалась, вписываясь в каждую выбоину мокрой мостовой. Этот ритмичный, убаюкивающий стук колес о брусчатку обычно действовал на меня успокаивающе.
Порядок. Предсказуемость. Контроль.
Сегодня же каждый толчок отдавался в висках тупой, пульсирующей болью.
Я сидел один. Напротив — пустота.
Бархатная обивка сиденья, еще хранящая едва уловимый след ее веса, казалась мне сейчас оскорбительной. Пустое пространство кричало громче, чем любые обвинения.
За окном плыл размытый мир. Дождь не просто шел — он бился в стекла, оставляя длинные, искаженные серебристые шрамы, через которые фонари казались не источниками света, а слезящимися глазами города.
Каждый прохожий, спешащий под зонтом, каждая карета, проносящаяся мимо, были частью той лжи, которую я теперь видел повсюду.
Эрисалия любила смотреть в это окно.
Я помнил, как она прижималась лбом к холодному стеклу, запотевшему от ее дыхания, и с детским восторгом комментировала жизнь за пределами наших стен.
— Смотри, Ильмаар! Тот господин в сером плаще бежит так, будто за ним гонится стража! А та дама... Она улыбается фонарю. Ты видел? Она ему улыбается! Мне кажется, что она кого-то ждет и немного влюблена.
Я тогда фыркал. Называл это глупостью. Женской сентиментальной чепухой, недостойной внимания герцога Гарзара. Но при этом я слушал ее. Мне нравился звук ее голоса, ее оживленность, ее блеск в глазах, словно она видит этот мир впервые.
— Люди просто идут по своим делам, Эрис, — обычно отвечал я, понимая, что за пятьдесят лет этот мир уже успел мне порядком надоесть.
— И вот опять ты ворчишь! — вздыхала она. — Интересно, все драконы ворчат? Или только старые?
— Я? Старый? — удивлялся я, ловя ее и прижимая к себе.
Она смеялась. Легко, звонко, словно колокольчик, разбивающий мою ледяную серьезность. Этот смех был единственным звуком, который мог растопить лед в моей груди.
Или так мне казалось.
Теперь напротив меня была только темнота салона и мое собственное отражение в стекле.
Я резко отвернулся. Смотреть на пустоту было невыносимо. Она давила на глаза, требовала ответов, которых у меня не было.
Хватит.
Мысль пришла сухо, словно я сломал пополам сухую ветку.
Достаточно! Я мужчина. Я глава рода. Я не имею права сомневаться в том, что видел своими глазами.
Я поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они были чистыми. Но мне казалось, что под ногтями осталась грязь. Грязь ее лжи.
Браслет.
Фамильная реликвия. Триста лет безупречной службы. Моя мать носила его всю свою жизнь. И ни разу такого не было, чтобы она солгала. Его носила моя бабушка, не снимая никогда.
Я вспомнил семейное предание об этом браслете. Когда-то давно один мой предок решил жениться. И выбрал себе невесту. Она была всем хороша, и он любил ее. Я не знаю, была ли она истинной или нет. Истинность давным-давно не проявляла себя в нашем роду, но факт остается фактом — несколько лет они были счастливы. Точнее, он так думал. Его матушка кое-что узнала про молодую жену. И попыталась рассказать об этом сыну. Но он не захотел слушать. И тогда она предложила ему прибегнуть к магии. Так в нашем роду и появился этот браслет.
Он быстро вывел на чистую воду молодую неверную жену. И с тех пор передавался из поколения в поколение, став чем-то вроде обручального кольца.
Дракон отдает любимой всё, а взамен просит лишь честность. Эта надпись выгравирована на шкатулке, в которой браслет дожидается новую хозяйку.
Я вспомнил, как мои пальцы скользили по этим буквам, как я думал над тем, а стоит ли продолжать эту традицию. И тогда я понял. Если я готов отдать всё, что у меня есть ради нее, то почему бы и нет?
И сегодня браслет загорелся красным.
«Ты ждешь любовника?»
Вопрос повис в воздухе спальни. “Нет!”, — прозвучал ее голос. Красная вспышка была громче любого крика. Она подтвердила худшее. Браслет указывал именно на это. Все ответы вели именно туда.
Почему же мне не стало легче, когда я узнал правду?
Почему вместо торжества справедливости я чувствовал эту тошнотворную пустоту в желудке?
Я сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от той комедии, которую она разыгрывала передо мной последние четыре месяца.
«Мне больно... Ильмаар, пожалуйста...»
Ее голос звучал в голове, хриплый, полный отчаяния. Глаза, широко раскрытые, полные слез. Дрожащие руки.
Актерская игра.
Я вспомнил, как она смотрела на меня, когда я спросил о любви. «Конечно, люблю, Ильмаар. Больше жизни».
И браслет вспыхнул так ярко, что мне самому стало больно смотреть.
Ложь. Всё было ложью. Ее нежность, ее смех у окна, ее клятвы у алтаря. Все это было декорацией для чего-то другого. Для кого-то другого.
Кто он?
Глава 8. Дракон
Эта мысль вгрызалась в мозг. Кто этот тип, ради кого она готова была унижаться, притворяться умирающей, рисковать репутацией семьи Гарзар? Какой ничтожный щенок смог затмить меня?
Карета резко дернулась, проезжая через глубокую лужу. Вода хлестнула по днищу, заглушив мои мысли на секунду.
Я выглянул в окно. Мы подъезжали к дворцу. Огромное мрачное здание вздымалось над городом, как каменный монстр, пожирающий свет. Окна бального зала сияли золотом, приглашая, требуя присутствия. Король ждал. Весь цвет аристократии ждал появления четы Гарзар.
А моя жена осталась дома.
Я должен был чувствовать удовлетворение. Я поступил правильно. Я защитил честь рода. Я не позволил лгунье появиться при дворе, где каждое ее слово могло стать скандалом.
Но почему образ ее бледного, искаженного болью лица до сих пор не выходит у меня из головы?
«Если ты сейчас уйдешь... я могу умереть».
Ее слова эхом отдавались в тишине кареты.
Глупость. Манипуляция. Браслет доказал, что это ложь. Она не умрет. Она здорова. Она просто не хотела ехать. Потому что ждала его.
Я провел рукой по лицу, стирая воображаемую пыль. Кожа была холодной. Внутри кипела ярость, но она была какой-то странной. Не чистой, как сталь клинка, а мутной, липкой, смешанной с чем-то, что я отказывался называть.
Страх?
Нет. Герцоги Гарзары не знают страха. Мы знаем только долг и честь.
Но что, если браслет...
«Нет», — оборвал я себя мысленно.
Даже думать об этом было опасно. Сомневаться в артефакте — значит сомневаться в самом фундаменте моего мира. Если браслет может лгать, то что тогда реально?
Моя жизнь за последние четыре месяца превратилась в фарс. И я был главным шутом в нем. Посмешищем.
Карета остановилась. Дверца открылась, впуская внутрь сырой, холодный воздух и шум толпы.
— Ваше сиятельство, — голос кучера дрожал от почтения и страха перед непогодой.
Я вышел, не дожидаясь помощи лакеев. Сапоги хрустнули по мокрому гравию. Дождь мгновенно промочил плечи камзола, но я не почувствовал холода. Внутри меня горело. Медленно, тихо, уничтожая все, что осталось от влюбленного мужа, которым я был час назад.
Я поднял голову, глядя на освещенные окна дворца. Там была музыка. Смех. Жизнь.
А здесь, в темноте, под проливным дождем, я стоял один.
Я поправил манжету, скрывая дрожь пальцев.
Пусть она сидит в своей комнате. Пусть ждет. Когда я вернусь, мы поговорим. Я даже подумываю проверить браслет. Хотя эта мысль казалась мне глупостью. Проверить браслет означало лишь то, что я хочу верить в ее правду. Что я настолько люблю ее, что не могу принять тот факт, что я ей совершенно безразличен.
Я усмехнулся, понимая, что сейчас напоминаю глупую дебютантку, которая в сотый раз подряд просит гадалку погадать на жениха, задавая один и тот же вопрос. И она не успокоится, пока не получит именно тот ответ, который ей понравится.
Я шагнул вперед, в свет, оставляя позади тень кареты и воспоминание о женском смехе, который теперь казался мне самым страшным звуком на свете.
Глава 9. Дракон
Во дворце было слишком шумно.
Музыка давила на уши, тяжелая и навязчивая, как запах дешевых духов в переполненной комнате. Смех резал слух — визгливый, фальшивый, многоголосый хор лицемеров. Голоса сливались в единый гул, похожий на жужжание огромного сытого насекомого.
Толпа была для меня не сборищем людей, а стадом. Шумным, слепым стадом, которое я мог бы растерзать одним движением, если бы позволил себе потерять контроль.
Поклоны. Улыбки. Поздравления.
Я отвечал механически. Кивал. Улыбался уголками губ, не задействуя глаза. Не слушал. Не запоминал лиц. Для меня они все были одинаковыми: размытые пятна в бархате и шелке, маски, скрывающие пустоту или злобу.
Первый вопрос прозвучал спустя две минуты после моего появления.
— А где герцогиня?
Разумеется.
Я даже не удивился. Вопрос висел в воздухе с той самой секунды, когда я переступил порог зала. Отсутствие Эрисалии было заметнее, чем ее присутствие. Она была украшением, экспонатом, доказательством моего статуса. Без нее я был просто мужчиной в дорогом камзоле. С ней — герцогом Гарзаром, обладателем идеальной жизни.
— Осталась дома, — произнес я. Голос звучал ровно, сухо.
— Заболела?
Глаза собеседника блеснули любопытством. Хищным, нездоровым интересом.
— Да.
Ложь неприятно царапнула изнутри. Горький привкус на языке. Я никогда не любил лгать. Ложь для меня была признаком слабости, инструментом тех, кто не мог добиться своего силой или правом. Но объяснять происходящее каждому придворному идиоту я не собирался. Пусть думают что хотят. Пусть строят догадки.
— Жаль.
Жаль.
Если бы они знали, насколько. Если бы они видели тот красный свет, который выжег мне сетчатку. Если бы слышали этот крик в моей голове: «Не оставляй ее одну!», когда я поворачивал ключ в замке.
Второй вопрос. Третий. Четвертый.
«Надеюсь, ничего серьезного?»
«Передайте ей наши пожелания скорейшего выздоровления.»
«Какая досада, мы так хотели видеть ее в новом платье.»
К концу первого часа мне хотелось придушить любого, кто произнесет имя моей жены. Или хотя бы намекнет на нее.
Нашу пару не обсуждал только ленивый. Слишком красивый союз. Слишком удачная свадьба. Слишком идеальная картинка, чтобы она оказалась правдивой. Люди любят наблюдать за чужим счастьем. Им нравится верить, что оно возможно. Но еще больше они любят смотреть, как оно разрушается. Как трескается фасад. Как из-под позолоты проступает гниль.
— Вы слышали новость? В Нижнем Городе какая-то безумная устроила пожар! Она подожгла собственный дом из-за того, что ее бросил жених! Огонь перекинулся на дома соседей, и его едва успели потушить! Могла сгореть вся столица! — слышал я восторженный женский голос за спиной.
— Меня не интересуют дела бедняков, — фыркнул еще один голос. — Куда интересней, почему не приехала герцогиня…
И я чувствовал их ожидание. Они ждали трещины. И я дал им ее, приехав на бал в гордом одиночестве.
— Ты выглядишь так, словно собираешься кого-то убить.
Голос раздался рядом. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой старого курильщика.
