Варя взбунтовалась на третий день.
Отец, кстати, так и не пришел ее навестить, это давало повод для подозрений. Кажется, папе наплевать на дочку? И брата она не дождалась.
Сына, по ее приказанию, приносили два раза в день, Варя клала его рядом с собой, лежала, привыкала. Это – ее малыш. Молока у нее не было, наверное перегорело, так что кормилица пока останется. Кстати, выгодная сделка. Роды она не помнит, а ребенок есть. Хоть что-то хорошее; Варя читала, что рожать – больно.
Кормилица и служанка переглядывались между собой, но лишнего не говорили.
Чудасит барыня, ну так и пусть ее. Не дерется, никого на конюшне пороть не велит, вот и ладно. А что к ребенку тянется, так мать же… может, и у нее какая любовь есть? Живой же человек?
Малыш тоже привыкал к матери, узнавал родной запах, голос…
Но этого же мало! МАЛО!!!
Так что Варя потребовала газету.
Исходила она из простого принципа. Если есть страна, будут и газеты. И можно из них почерпнуть хоть какую информацию.
Ага, размечталась!
Реформы образования Варя не учла и, получив в свои руки «Санкт-Петербургские ведомости», смотрела на них, как баран на новые ворота.
Увы.
«Еры», «яти» и прочие весьма нужные буквы просто рябили в глазах. Единственное, что «порадовало», и то весьма сомнительно, это дата.
Ну, здравствуй, восемнадцатый век. На дворе стоял август. Конец августа 1784 года.
Получив эту информацию, Варя опять задумалась.
Даты она учила, хотя бы в первом приближении, и кое-что помнила.
Сейчас на троне Екатерина Вторая. Это хорошо, она не дура, и страна при ней жила… ладно, более-менее стабильно? Кажется… или нет?
Войны точно были. С турками были, Суворов куда-то ходил через Альпы, в Париж ходил!
О, Париж!!!
И не в смысле романтики и красоты. А в смысле… Великая, елку ее палкой, французская революция! Бастилия пала? Пала! И аккурат в 1789 году. То есть через пять лет?
А потом… упс!
Потом будет беда.
Наполеон-с!
Вот о чем Варя отлично знала, так это о корсиканце. И нет, ничего хорошего она о нем сказать не могла. Великий человек?
Может быть. Только вот Варя знала о нем, что от Наполеоновских войн в России умер каждый шестой человек. Триста тысяч военных, русских военных, а сколько мирных людей? Убитых, умерших от голода после «реквизиций»? Их кто считал?
Нет?
Крестьяне еще нарожают?
Нарожали. И память оставили.
Допустим, Варя дворянка, ей проблемы не грозят, но… все равно неприятно. Начнем с того, что у нее тут ребенок. И муж. И вообще, она должна такую пакость, как Наполеон, оставлять своим детям?
Варя серьезно задумалась.
Кто знает, что бы она решила и что придумала, мимоходом листая газеты и с боем продираясь сквозь орфографию восемнадцатого столетия, но сомнения женщины раз и навсегда развеял ее папенька. А именно – князь Иван Андреевич Прозоровский.
Варя пока еще не вставала, разве что до ночной вазы и обратно. Видимо, потому папенька и решил навестить неразумную дщерь. Вошел, опираясь на трость, опустился в кресло.
Мебель жалобно скрипнула.
Иван Андреевич был одет по-домашнему, как было принято говорить – неглиже. Варя легко опознавала и жилет, и шлафрок, учила в истории костюма. Правда, мех… это соболя? И бархат, и золотое шитье, – стоит шлафрок, похоже, весьма и весьма дорого. Да и сапоги на ногах у папеньки, даром что домашние, расшиты золотом и украшены явно не стразами Сваровски, не родился еще Даниэль, еще лет сто до его рождения.
Парика папенька не надел, и Варя отлично видела «три седые волосинки в два ряда». Кровать достаточно высокая, а вот кресло – низкое. И папенька ростом с сидящую собаку.
Весь обвислый, брылястый, дышит как загнанный мопс, и вообще чем-то на мопса и похож. Собака-то симпатичная, а вот папеньке не повезло.
Сидит, смотрит. Может, Варя должна что-то сказать?
Ладно.
– Поздорову ли, папенька?
Папенька мощно прочистил нос и соизволил заговорить.
– Мужу твоему я отписал сразу же по рождении сына. И получил наконец ответ[9].
Варя смотрела молча.
А что тут скажешь? Дай почитать?
– Сына он своим не считает, тебя видеть не хочет. Дура! Дочь твоя направлена им в Смольный под личное руководительство мадам де Лафон. Прошение его в Синоде, конечно, отклонят, развода у вас не будет…
Варя молча слушала.
Картина получалась нерадостная.
Кажется, она – то, что в двадцать первом веке ласково называют «светская бледи»? Простое название домыслить тоже несложно. Папенька разошелся и метал громы и молнии.
Понятно.
Если б блудящая дочка померла при родах, можно было бы и сына папеньке его протолкнуть или вообще объявить его мертвым, чего там! Крепостным больше, крепостным меньше!
Дочка не померла. И даже шашни свои скрыть от супруга не смогла, так что муж ребенка признавать не готов. Прошение о разводе он подал, но это уж вовсе позор для всех Прозоровских, Иван Андреевич с кем надо пошепчется, и развода не будет.
Варя сосредоточенно размышляла.
– Где же мне жить…
Отец засопел еще сильнее.
Дочь ему нужна была в доме примерно как таракан на макушке, но ведь дочь же! Не выгонишь! В имение ей хода нет, Алексашка с ней разводится и видеть ее не хочет, в городской дом – тоже…
– Покамест у меня поживешь. Там посмотрим…
Варя кивнула. И принялась благодарить папеньку за его любовь и милосердие. Усердно благодарить, пока папенька не заулыбался. А что?
Ласковое слово – оно и кошке приятно, не то что отцу.
* * *
Варя приходила в себя достаточно долго. Обычно она не болела вообще, а тут две недели – в лежку. И потом еще почти месяц ходить по стеночке и пошатываясь.
Болело – от ушей до пяток. Вроде бы уши в процессе и не участвовали, а поди ж ты!
И снизу болело особенно сильно. Варя о родах знала из интернета, но сильно подозревала, что ТАМ у нее могло и порваться, и… и что угодно! А вот как ее лечили – вопрос. Если даже руки в этом веке лекари мыли не ДО, а после больных. Понятно, она чуть не загнулась от родильной горячки.
Да и загнулась, собственно. Душа-то уже не та!
Тело, кстати, она оценила. Зеркала тут были, и не самые плохие. Жуткое сооружение с забавным названием «псише» отражало почти всю Варвару Ивановну[10].
Варя была этим телом довольна. Рост чуть выше среднего, фигура – то, что можно назвать «кровь с молоком», бюст, попа, длинные ноги, при этом тонкая талия. Даже несмотря на роды – тонкая. Не хуже, чем у нее в той жизни было. Даже лучше, Варя в свое время мечтала о большой груди, а тут – получите. И лицо не подкачало. Глаза большие, карие, волосы шикарные, лицо чем-то похоже на то, что у нее было, но симпатичнее. Варя за время болезни похудела и сама себе весьма нравилась. Да, помоложе бы! Но берите, что дают, а то ведь могут и добавить с размаху!
Возраст?
Ладно-ладно, с возрастом намного печальнее. Телу было тридцать четыре года от роду. А это, простите, не двадцать и даже не двадцать пять. Но здоровье железное, зубы все свои и на месте, так что… плевать! Еще лет тридцать – сорок, а то и пятьдесят у нее впереди есть. А значит, надо предпринимать усилия заранее. Даже если тридцать лет плюс – это 1814 год. Наполеон испохабит ей последние годы жизни? Не пойдет! А если Варя дольше проживет? Если будут проблемы у ее детей? Не-не, так мы не договаривались! Варе хотелось жить хорошо. И она своего добьется!
Варя тщательно, по крупицам, собирала информацию
Попросила газеты и журналы, потом пришла к отцу и попросила еще раз. Чтобы папенька выписывал какую-никакую периодику, а то выезжать она никуда не может, а знать, что в мире творится, – хочется.
Слова она подбирала очень тщательно, просила умильно, опять же книжки – это не золото и не бриллианты, не платья и выезды, так что папаша согласился.
И Варя принялась читать. Читать, слушать, освоила науку подглядывания и подкрадывания, благо слуги между собой в людской разговаривали, и на кухне тоже, и просто, если выглянуть в окошко, можно много интересного услышать.
Главное было не показывать виду, если что, барыня тут не стояла, и не слушала, и ничего не слышала, просто мимо проходила. Или мимо крокодила? Неважно!
Картина получалась вполне приятная.
Женщины в этом времени и месте были вполне свободны. В рамках – как договоришься с мужем. А иногда и договариваться не приходилось. Вдовы были свободны в своих действиях, девушек, конечно, выдавали замуж, ну а замужние женщины…
Варя готова была долго смеяться над своим положением. Только смех получался сквозь слезы.
Оказалось, что муж с ней разводится из-за неверности, а отказывают ему потому, что это не причина для развода. Вот если б «стрелки на полшестого» или безумие какое – другое дело. А неверность – ерунда!
Тут смех и начинается.
Сейчас, вот прямо тут, считалось, что если у женщины есть голова, то у нее обязательно есть любовник. А у мужчин, соответственно, любовница. А если нет – то почему? Ты что, урод(ина), что на тебя никто не позарился? Это было не только по Европе, эта зараза душевно добралась и до России. И чего удивительного, если Екатерина Вторая воспитана в европах, а там блуд – это образ жизни. Тут уж каков поп, таков и приход. Гуляли все. А князь Потемкин-Таврический, да, тот самый, не только был фаворитом императрицы, но и любовниц за собой возил. Даже в походы. И было их – легион. Так что Варвару (ту) можно было понять.
Все гуляют, и она гуляет. И что? Она ж мужу мешать не будет?
Это смех. А вот потом добавляются слезы. Потому что замужем Варвара оказалась именно за тем самым. Суворов был – тот.
И это ж надо умудриться, в местном борделе умудриться выйти замуж за единственного умного, серьезного, верующего мужчину с характером, который не понимал и не принимал супружеских измен!
Цинично говоря, вышла б местная Варвара замуж да хоть за того же Потемкина – устроились бы наилучшим образом. Да за кого угодно!!! Но нет! Надо ж найти было дочке-гулене такую белую ворону? Любой другой, да даже Варенькин папашка местный, все бы отлично понял!
А этот – нет!
Вот как тут не взвыть с досады? Сама Варя и взвыла бы! Ну обидно ж!
Вот она бы за такого замуж пошла, а что? Не дурак, сам работает, зарабатывает, состоялся со всех сторон, изменять не будет, жену-детей любит… ладно! Жену – любил. Генерал, орденоносец, и прочая, и прочая. Красота?
Для нее – да. А для ТОЙ Варвары – печалька. Гулять не дают! И получается она среди подруг, как белая ворона. Ну и…
Не только в воронах дело, а и в привычке к разнообразию.
Как Варя поняла, замуж эту тушку выдали аж двадцати трех лет от роду. И?
Найдутся идиоты, которые поверят, что в восемнадцатом веке Варвара Ивановна выходила замуж девочкой? Тут и без мужа начинали! И не стеснялись! А муж ей достался все больше по гарнизонам и баталиям, а ей, простите, и хочется, и можется, и все вокруг так делают.
А еще погулять хочется. А муж ее за собой в походы тащил!
Два выкидыша, как с куста! Этого-то малыша, боялись, скинет! Может, потому все и обошлось, что Варвара Ивановна почти всю беременность у папеньки в Москве просидела? Тихо и практически дома? Пара выездов не в счет, это ж по городу, а не фиг знает куда? И Москва сейчас не столица, а захолустье. Столица – Петербург. Москва – тихий угол. Кое-какая жизнь тут кипит, но все равно, и дома пониже, и асфальт пожиже, и асфальта-то еще нет!
Так что…
Кто прав, кто виноват, судить не нам. Но вот развод – и ныне там.
Аркадия, кстати, Варя качала и тискала каждый день.
Ее сын.
Как же это странно!
Малыш открывал темные глазенки, пускал пузыри, кажется, даже узнавал маму. Хоть тут было все в порядке.
В остальном же…
Нет, до порядка там было грести и грести.
Отец Варвары продолжал переписываться с ее супругом, тот настаивал на разводе, а жить на что? А кушать что?
Для Вари, которая всю жизнь ни от кого не зависела и обеспечивала себя сама, это положение было реально ужасным. На повестке дня стоял вечный вопрос – что делать?
