– Папенька, муж мой сына признавать не торопится, хотя родила я от него и на том крест целовать могу.
– Угу…
Иван Андреевич испытующе посмотрел на дочь. Варя ответила ему таким же невинным взглядом.
От кого родила ее предшественница, она не знала. Но, согласно законодательству, если деточка родилась в браке, значит – отец тот, кто женат на маме. И вообще!
Плюс-минус пара недель сейчас – это не вопрос! Точных сроков никто не знает, а супружеские отношения не прекращались. Значит – сын!
А поклясться… да не вопрос! Хоть на кресте, хоть на серпе и молоте! Как бы это печально ни звучало, но… с чего бы Варя должна за чужие грехи платить? Если бонусов от ее положения – ноль и снова ноль? Нет уж!
Соврет и не покраснеет!
– Мужу твоему я о том отпишу.
Варя кивнула. И похлопала глазками.
– Заодно и о дочери моей умоляю, узнайте, папенька? Что с Наташенькой, как она? Болит душа…
Иван Андреевич, видя, что разоряться не придется, чуточку смягчился.
– Раньше б она у тебя болела. Ладно, отпишу, как есть.
– Папенька, умоляю и еще об одной малой милости.
И еще? Но – куда деваться!
– Папенька, сын мой неучем не должен вырасти. Может, кто знает подходящего учителя французского, чтобы мог с малышом с малых лет разговаривать?
Упс?
Иван Андреевич насторожился. Дочь выглядела невинно… она что? Нашла себе какого-то французика? И теперь хочет под видом учителя притащить в дом любовника?
– А ты никого не приглядела? Сама-то?
– Нет, папенька. Тут я всецело полагаюсь на ваш опыт, ваш здравый смысл: вы, как человек опытный, абы кого, с улицы, в дом не возьмете, – разлилась соловьем Варвара.
Иван Андреевич задумчиво кивнул.
Так-то это практиковалось. Конечно, учителей брали, когда ребенок станет постарше, но можно же и с младенчества, ничего страшного. Пусть учит, вот Варя говорит, что если малышу колыбельные на французском петь, стишки рассказывать… Может, и вообще какую даму нанять? Это точно не о любовниках.
– Напишу знакомым. Может, и посоветуют кого. У тебя точно никого на примете?
– Никого, папенька. А мужчине без образования никуда, если он карьер хочет сделать, – это нам, женщинам, лишнее ни к чему, наше дело дом вести да детей рожать.
Иван Андреевич окончательно смягчился.
– Отпишу и о том.
Варвара довольно улыбнулась.
Своей цели она достигла, остальное… будет! Любой путь начинается с первого шага, и сейчас она его сделала! Ну, не знает она французского, НЕ ЗНАЕТ!!! Английский – хорошо, немецкий немного, на уровне читаю – пишу со словарем, вот произношение ей не дается, на немецком только полками командовать хорошо и ругаться, а как все это выговаривать… брр! Язык ломается! А французского она не знает вообще! Не было возможности ему научиться в деревне!
Ничего!
Сейчас научится!
Сложно?
А вот и нет! Варя уже обнаружила, что у этого тела отличная память! Чуть ли не эйдетическая! Так что учиться для нее будет в удовольствие!
И женщина принялась горячо благодарить отца, восхваляя его мудрость и прозорливость. Иван Андреевич только радовался. Неужто дочка за ум взялась?
Хорошо бы!
* * *
Для нужного ей дела, вот прямо сейчас, нужны были люди.
Варя отлично это понимала. Минимум три-четыре мужика, крепких и умеющих обращаться с оружием. Желательно, не боящихся крови.
Вопрос.
Где их взять?
Хоть ты объявление на воротах повесь, так примерно девяносто процентов населения читать не умеют. Потому, кстати, и газет-то в империи маловато! Кто их выписывать будет? Подтереться – и то проще лопухом, уж простите. Физические увечья Варю не смутили бы, но…
Вот как?!
Просто – КАК?!
Выйти и орать на перекрестке? Ага-ага, насмешите людей!
Но… выйти?!
Варя задумалась и решительно приступила к отцу.
– Батюшка, грешна я, осознаю и каюсь.
Иван Андреевич на это и ухом не повел. Мало ли кто, так что? Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься. В восемнадцатом веке эту премудрость знали не хуже, чем в двадцать первом.
– Батюшка, тошно мне, плохо…
– Дохтура позвать?
– Батюшка! На душе моей тяжко! Сходила б я к заутрене, может, легче стало бы?
А, вот это Иван Андреевич понимал. В Никольском у них церковь была, а вот в московском доме…
– Я не против, Степану скажи.
Степан Игнатьевич, управляющий, тоже против не был. Кажется, от Варвары ожидали чего-то похуже, чем поехать помолиться? А она – в церковь?
И карету заложили честь по чести, и мелочь ей выдали, Варя же заикнулась, что милостыньку подать надо, свечку поставить…
Варя даже попросила отправить с ней Матрену, ту самую бабу, которая ее выхаживала после «удачных» родов.
Управляющий, который получил от князя четкие указания, и сам был рад. Зато ясно, что барыня точно в церковь отправится, а не к любовнику.
Варя же была в замешательстве.
Ну… не бывала она толком в церкви! То есть вообще! А методички «для чайников» тут тоже не в ходу. Жития святых есть, но что с того толку? Как креститься, она знает, но когда? А когда кланяться? А что надевать?
Хотя…
Вопрос, что надевать, отпал сам, когда Варя увидела свои выходные платья.
Дома-то она ходила в домашнем: на ночную рубашку, правда дорогую и с кружевом, накидывался пеньюар, на волосы обычно надевался чепец из кружев, но его Варя решительно отвергла. Равно как и желание служанки сделать ей с утра прическу или на ночь накрутить волосы на папильотки. Вот еще не хватало!
Волосы у нее хорошие, прямые, толстые, чуточку жирноватые, но это поправимо, Варя уже распорядилась, крапива, ромашка, календула – все это есть, и здесь, и сейчас. Делать отвар и полоскать голову. Благо делать – не ей!
Но дома-то ладно, а как выйти на улицу? Это – не для движения, елки-иголки! Это когда ты на старинных портретах все это видишь, понятно, а когда на тебе? Когда вот он – корсет из китового уса, и не один, вот они обручи, которые надеваются под юбку, то есть каркасы из ивовых прутьев, вот само платье, вот…
Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!
Варе захотелось завыть белугой.
Платья висели в гардеробной, роскошные, расшитые золотом и серебром, отделанные бантами и кружевами… и двигаться в них было решительно невозможно![13 - Кто не верит – сходите в свадебный салон, пусть на вас наденут самое шикарное платье, с корсетом и кринолином, а потом скромненько дойдите в нем до туалета. Или сядьте в машину. Или пройдите в дверь. Не умеешь в этом двигаться – взвоешь.]
Варя посмотрела на все это роскошество и приняла серьезное решение.
Это надо будет продать! Или что-то… короче, вот в ЭТОМ она не ходец. Или не ходок. Оставить два платья на всякий случай, а себе заказать что попроще. Или приказать сшить?
Хм-м-м… а что она – сама не сможет?
Кстати, вопрос? А в походы она с супругом вот в этом ездила? Или что попроще надевала?
Каков вопрос, таков и ответ.
Наряды, которые Варвара привезла с собой, нашлись на чердаке. И это уже было намного приятнее. Юбки адекватные, без фижм, панье и фокю, нашлась и верхняя одежда, симпатичные курточки, карако – Варя с трудом, но опознавала их. Потом приказала перетащить сундуки к себе в комнаты, лично подобрала несколько комплектов одежды, померила… да, пожалуй, в этом можно и в храм пойти. Подобрать подходящие головные уборы… И идите в лес с вашей пудрой! Чтоб вы так сами жили!
Повезло – братья оба были в Петербурге, а отец сильно не интересовался, чем там доченька любимая занимается. С сыном возится – и пусть ее, главное, что денег не просит.
Платья старые разбирает – и пусть ее, лишь бы денег не трясла.
Жить-то Иван Андреевич привык широко, но сейчас уже ни сил не было, ни возможности! Так что…
Чем бы деточка ни тешилась, лишь бы ему неудобств не доставляла. И Варя собиралась этим воспользоваться.
Идея, которая созрела у нее, когда она узнала, какой сейчас на дворе год, захватила девушку с головой. Но для воплощения этой идеи ей еще и одежда нужна была подходящая. Так что Варя отобрала из старой одежды несколько платьев и посадила за шитье шесть девушек.
Пусть от домашней работы их временно освободить, а вот барыне сшить именно такое!
Не бывало?
Шей, что приказали, барыне на машкерад[14 - Не опечатка.] такое и надо! И цыц!
Итак, церковь!
* * *
Варя и не рассчитывала, что с первого раза получится что-то хорошее. Сначала она ехала приглядеться, принюхаться…
Да-да, смердел прекрасный восемнадцатый век так, что иногда завыть хотелось. Платья, которые висели в гардеробной, их ведь стирать не полагалось! Это шелк, бархат, вышивка, кружево… стирать можно нижнюю рубаху, и ту с оглядкой, а вот те роскошные туалеты, которые стоят бешеных денег, их стирать не полагается. Пятьсот рублей, семьсот, некоторые стоили больше тысячи, и это не считая украшений, туфель, париков…
Варя слушала, и у нее волосы на голове от ужаса шевелились.
Похоже, ее предшественница была знатной мотовкой! Продав одно-два платья, можно без излишеств год прожить. Интересно, как это терпел ее супруг?
Святой человек!
Но с супругом переписывался отец, Варя в это пока не лезла. Вместо этого она отправилась сначала в одну церковь, потом в другую… повезло ей только на четвертый раз. В церкви Всех Святых на Кулишках.
Варя действовала уже почти привычно.
Выйти из кареты, взять кошелек для раздачи милостыни… пусть копейка, пусть грош, но это кусок хлеба. Для нищего – еще один прожитый день.
Много это или мало?
Нет ответа…
Женщина шла к церкви, опуская монетки в протянутые ладони, за ней шел Матвей, крепостной мужик, которого навязал в сопровождение управляющий. Для чего?
Для защиты. Нищих у церкви много, кинутся все разом – плохо будет, так что Варя шла впереди, а за ней, многозначительно поигрывая кнутом, шел Матвей. Этакий «славянский шкаф», два на два, там один кулак размером с дыню!
Варя внимательно вглядывалась не в протянутые руки – в лица. Сканировала взглядом толпу и вдруг выхватила что-то…
Молодая женщина стояла чуть поодаль, рука ее оберегала большой беременный живот. Потому она и не подошла в толчею к нищим. Понимала все, и взгляд ее был умоляющим, ей надо, ОЧЕНЬ надо, но… может, сил уже нет. Или надежды?
Варя повернулась к Матвею. Вопреки зверообразной внешности, ум у мужчины был достаточно острым. Достаточно было кивка, чтобы Матвей понял, кто ее заинтересовал, и взмахнул кнутом, прокладывая барыне дорогу.
Варя направилась к женщине.
Та стояла молча, потом поклонилась в пояс, покачнулась, опустилась на колени. Кажется, дело не в почтительности, бедолагу от слабости шатает… Варя внимательно ее разглядывала.
Платье грязное, кое-где рваное, но из хорошего полотна, это видно. Даже вышивка есть, хотя сейчас ее разглядеть сложно. Старая шаль, и не одна, волосы спрятаны, но женщина достаточно молода, может, ей лет двадцать – двадцать пять.
