За этим медитативным занятием меня и застал Степан.
Он вошёл без стука, чего за ним прежде не водилось, и встал у порога, переминаясь. Я отложил перо.
– Барин, – начал он и тут же запнулся. – Тут такое дело. Похоже, не будет нынче у Тиши завтрака.
Я посмотрел на него поверх бумаг. После такой ночи известие об отсутствии завтрака у питомицы было последним, что могло бы испортить мне настроение.
Он с дубу, что ли, рухнул? Какой завтрак? Только от работы меня отвлекает, причём без толку.
– Степан, – вздохнул я. – Мы всю ночь человека с того света вытаскивали. Честно тебе скажу, отсутствие завтрака у Тишь я уж как-нибудь переживу.
– Да беда-то в другом, барин, я неправильно выразился, – он понизил голос. – Не у кого больше молоко брать. Глафира-то пропала!
– Какая Глафира? – не понял я. Мозг стал хуже соображать из-за недостатка сна.
– Да у которой мы молоко в всегда брали. Деревенская баба, – напомнил Степан. – Я нынче утром к ней зашёл, как заведено. А изба пустая. Коровы и куры не кормлены, печь холодная. Будто её там уже несколько дней нет. Я к старосте пошёл. Игнат Прохорович тоже сам не свой. Говорит, нету Глафиры. Со вчерашнего вечера как сквозь землю провалилась.
Я отодвинул в сторону бумаги. История Степана меня напрягла. Может, и пустяки какие-то, но лучше обратить на это внимание. Всё-таки на моей земле это происходит.
– Сбежала? – предположил я. – Может, к родне уехала?
– Куда ей бежать, барин? – Степан развёл руками. – Старуха одинокая, вся родня в земле уже. Хозяйство, куры, корова – всё, что у неё осталось. Такие люди обычно никуда не бегают. Им бежать-то попросту некуда. А самое чудное, барин, – он снова понизил голос, – староста сказал, мол, она не первая. С неделю назад парень один пропал, Гришка, кузнецов сын. Тоже сгинул, будто и не было его тут никогда. Только вот про него как раз и подумали, что в город он подался. Молодой, дурной, чего с него взять? А теперь вот и Глафира пропала. Странно всё это…
– Степан, – проговорил я. – Гришка пропал неделю назад, а мне об этом говорят только сейчас? Только потому, что у нас дефицит молока возник?
– Так ведь… – он замялся. – Думали, сам ушёл, барин. Дело-то житейское. Кто ж знал!
В этом и крылся весь корень проблемы. Никто ничего не заподозрит, пока не пропадёт второй человек. Один сбежавший парень – мелочь. Двое пропавших за месяц – это уже повод срочно начинать расследование.
Идеальное время выбрали мои неприятности. До собрания суда остаются считанные дни, Озёров точит на меня зубы со своими бумагами, в моём лесу зреет война с Тенелистом, а Северский стремительно угасает.
Так теперь ещё и люди в Васильевке начали исчезать!
– Готовь лошадь, – велел я. – Едем в деревню.
Менее чем через полчаса мы уже оказались на месте.
Староста Васильевки, крепкий мужик по имени Игнат, встретил меня у своей избы, мял в руках шапку и кланялся чаще, чем нужно. Боялся он не столько меня, сколько того факта, что барин сам приехал по такому делу.
– Виноваты, ваша милость, – твердил он. – Не доглядели. Думали, сама объявится!
– Прекращай оправдываться, – попросил я. – Веди к избе Глафиры. Открой мне её. Хочу сам на всё глянуть.
Игнат засеменил впереди по утренней деревне. Бабы провожали меня взглядами из-за плетней и тут же отворачивались, шептались. Деревня знала – что-то не так. И это меня напрягало. Поздно до меня дошли слухи.
Изба Глафиры стояла на отшибе, у самой опушки. Последний двор перед лесом. Я отметил это сразу. Важная ведь деталь. Если какой-нибудь вредитель приходит из леса, эта изба первая на его пути.
Прохор завозился с воротами, отодвинул жердь, толкнул дверь.
– Не заперто было, барин, – пробормотал он. – Глафира сроду на ночь не запиралась, бояться-то некого. По крайней мере… раньше было некого.
Я вошёл внутрь. В доме было тихо. На первый взгляд, ничего необычного. Холодная печь, аккуратно застеленная постель. Прялка у окна, моток шерсти упал на пол и так и лежал. Глиняная миска на столе с засохшей кашей.
Всё говорило об одном: хозяйка вышла на минуту и не вернулась. В дорогу не собиралась, узлов не паковала. Просто встала и вышла.
Следов борьбы тоже не видно. Замки целы, окна целы. Ничего не перевёрнуто, ничего не разбито. Если её и увели, то увели тихо. Вполне может быть, что она пошла сама, не сопротивлялась. Либо же её взяли так быстро, что она не даже дёрнуться не успела.
Я уж было решил, что зацепиться тут не за что, что осмотр ничего не дал и придётся искать иначе. Развернулся к двери.
И тут мой взгляд зацепился за порог.
Я замер.
Возле самого порога, на земляном полу лежало то, чего в крестьянской избе быть не могло.
Проклятье… А это ещё что такое?
Глава 4
Я опустился на корточки у самого порога, но трогать находку не стал. Мало ли чем мне это может грозить в мире, где магия встречается чуть ли не на каждом шагу.
На утоптанном земляном полу лежал маленький кристалл. Размером с фалангу пальца, тускло-серый, с прожилками глубокого фиолетового цвета внутри.
– Барин, что это? – Степан вытянул шею, заглядывая мне через плечо.
Я не ответил сразу. Повертел головой так и эдак, разглядывая камень со всех сторон, но не касаясь его. Прожилки внутри едва заметно мерцали, словно в глубине минерала ворочалось что-то живое.
Деревенской старухе такая вещь была без надобности. Глафира пряла шерсть, доила корову и кормила кур. Откуда у неё, на земляном полу у порога, взялся обработанный магический кристалл? А в магическом происхождении можно было не сомневаться.
Любо она его сюда сама принесла, – но тогда странно, что он лежит на пороге, – либо его обронил тот, кто за ней пришёл. Вот это более вероятно.
– Это, Степан, – ответил я наконец, поднимаясь, – сулит нам всем большие проблемы.
Я достал из кармана платок, опустился снова и осторожно, краем ткани, поддел камень. Касаться его голой рукой я по-прежнему не желал. Завернул в платок, сложил вдвое, убрал во внутренний карман сюртука.
Кристалл едва ощущался сквозь ткань, но это слабое присутствие неприятно давило, как мелкий камешек в сапоге, о котором помнишь каждый шаг.
Степан переступал с ноги на ногу. Перепугался он не на шутку, это читалось по тому, как он мял рукав рубахи и косился то на меня, то на тёмный угол избы.
Игнат у двери побледнел и привалился плечом к косяку. Староста, может, и не понял, что за камень я только что упрятал в карман, но прекрасно сообразил: раз барин с таким лицом заворачивает находку в платок, добра от неё не жди.
– Что ж теперь делать-то, барин? – спросил Степан совсем тихо.
– Едем в Волгин, – велел я. А затем обернулся к Игнат. – О находке никому не говорить. Не хватало ещё народ пугать. Ясно?
– Понял, барин, – кивнул староста.
Хотя по глазам было видно, что он едва боролся с желанием пойти и всем рассказать о произошедшем. Всё-таки в деревне мало что происходит, а потому и слухи разлетаются со скоростью света.
Дорога до города у нас со Степаном заняла около часа.
В Волгине я первым же делом велел Степану повернуть к доходному дому на тихой улочке за почтой. Там снимал квартиру Михаил Горенков.
– Жди здесь, присмотри за лошадьми пока, – велел я, а сам подошел к подъезду.
Затем поднялся по лестнице и постучал. За дверью что-то стукнуло, скрипнул отодвигаемый стул, и на пороге возник Горенков. Растрёпанный, в распахнутой на груди рубахе, с улыбкой до ушей.
– Всеволод? – он явно не ждал гостей и оттого расплылся ещё шире. – А ты чего это без предупреждения? Случилось чего хорошее?
– Дело срочное есть, – сразу перешёл я к сути. – Ты как-то говорил, что знаешь в Волгине артефактора. Хвалил его не сильно, помнится. Говорил, мастер он так себе, ничего сложного не делает. Но если надо что попроще подсказать, он сможет.
– Говорил, было дело, – Горенков почесал затылок, припоминая. Он ещё тогда говорил, что со штырём этот человек мне не поможет. – Есть тут один. Гаврила Силыч. Особых талантов за ним не водится, по мелочи перебивается, амулеты на удачу клепает, бабкам обереги. Но глаз намётанный, в камнях разбирается. Если что попроще – глянет, скажет.
– Вот он мне срочно и нужен. Веди.
Горенков замялся. Улыбка с его лица не сошла, но в ней появилось виноватое выражение.
– Всеволод, я сейчас немного… того… – он не успел договорить.
Из глубины квартиры, из-за неплотно прикрытой двери донёсся звонкий девичий смех. Кто-то там явно скучал в одиночестве и был не прочь, чтобы хозяин вернулся поскорее.
Я молча посмотрел на Горенкова. Не сказал ни слова, лишь чуть приподнял бровь и выдержал паузу. Иногда взгляд работает лучше любых распоряжений.
Горенков всё понял мгновенно.
– Так, ладно, ладно, – он метнулся обратно в комнату, что-то торопливо проговорил вполголоса, послышался обиженный девичий возглас, а через минуту посыльный уже выскочил на лестницу, на ходу застёгивая рубаху. – Идём, Всеволод. Тут недалеко, две улицы всего.
Мастерская Гаврилы Силыча располагалась в полуподвале старого дома и спускаться к ней пришлось по выщербленным ступеням.
Внутри было тесно, пыльно и пахло канифолью и металлом. На полках теснились коробки, склянки, мотки проволоки, груды необработанных камешков. За верстаком, среди этого хаоса, сидел сам хозяин – щуплый человечек неопределённых лет, с залысинами и въедливым прищуром, какой бывает у тех, кто полжизни проводит, разглядывая мелочь под лупой.
– Гаврила Силыч, – Горенков подтолкнул меня вперёд. – Вот, господин Дубровский к тебе. По делу. Глянуть надо одну вещицу.
Артефактор смерил меня взглядом, оценил покрой сюртука, задержался на лице. Понял, что к нему не бабка пришла за оберегом.
– Показывайте, что у вас, – проскрипел он.
Я достал платок, развернул его на верстаке, по-прежнему не трогая камень руками. Гаврила Силыч склонился над находкой, и прищур его сделался ещё цепче. Он взял лупу, повертел её, но к самому кристаллу тоже не притронулся, лишь поднёс ладонь, замер, прислушиваясь к чему-то своему. К чутью, наверное.
– Ого, – выдохнул он через несколько секунд. – Это вы где такое раздобыли, господин хороший?
– Это потом, – отрезал я. – Сперва скажите, что это.
Артефактор пожевал губами, ещё раз провёл ладонью над камнем.
– Дешёвка, – вынес он вердикт, и в голосе его смешались презрение знатока и опасливое уважение. – На редкость пакостная. Ментальный кристалл, господин Дубровский. Самый что ни на есть простенький. Одноразовый. Сработал – и выкинуть можно, проку больше нет.
– Поясните, – велел я. – Что значит ментальный? Что он делает?
– А то и делает, что волю человека давит, – Гаврила Силыч откинулся на табурете и сложил руки на впалой груди. – Подносишь такой к человеку, ломаешь печать – и всё. Человек на короткое время делается как телёнок на верёвочке. Сам идёт, куда поведут, сам делает, что велят, а после и не вспомнит толком, что с ним было. Только один раз. Сила в нём малая, на большее не хватает.
Я слушал и чувствовал, как картина в голове складывается. Глафира вышла из избы сама. Просто встала и пошла за тем, кто поднёс к ней этот камень. Вот почему ни следов борьбы, ни сломанных замков. Её не тащили. Её увели.
– Где такое достать можно? – спросил я.
– В том-то и беда, что мало где, – артефактор покачал головой. – Вещь запрещённая, господин Дубровский, и давно запрещённая. Сознание подавляет, а за такое по головке не гладят. В деревне или в уездном городишке вроде нашего вы такого днём с огнём не сыщете. Это товар столичный, либо уж из Саратова. Из большого города. И даже там его так просто не купишь, надо знать, к кому подойти.
Любопытно. Камень простой, а достать его непросто. Кто-то либо привёз эту дрянь из крупного города загодя, либо имел выходы на тех, кто такими вещами торгует из-под полы. Деревенский лиходей с такой штукой возиться не станет, ему она ни к чему. Значит, охотник на людей в моих краях завёлся не из простых.
– А кто торгует таким, не подскажете? – спросил я без особой надежды. – Имена, места.
– Не моя это епархия, господин хороший, – Гаврила Силыч развёл руками. – Я человек маленький, обереги клепаю да амулеты. С такими делами не знаюсь и знаться не хочу. Кто этим промышляет, мне неведомо.
Тупик. Камень указывал на чужака с деньгами и связями в большом городе, но дальше ниточка обрывалась. Я уже собирался поблагодарить артефактора и уйти, когда он вдруг снова склонился над кристаллом, поднёс ладонь и нахмурился.
– Постойте-ка, – пробормотал он. – Чудно?…
– Что такое?
– Да тут ещё что-то есть, – он водил рукой над камнем, и въедливый прищур сменился искренним недоумением. – Поверх ментальной силы. Слабый совсем след, едва уловимый, я его сперва-то и не заметил. Чужая аура, господин Дубровский. Тёмная. И не похожа она ни на что, что я раньше встречал. От камня одно, а это – другое, поверх легло. Будто его держал кто-то… не пойми кто. С такой силой, какую я и не знаю.
Я снова взял кристалл сквозь платок и прикрыл глаза. Прислушался к нему так, как прислушивался к лесу. И уловил то, о чём говорил артефактор: тонкий, маслянистый налёт чужой воли, осевший на камне, как копоть на стекле.
Но это был не Тенелист.
Я слишком хорошо изучил врага из мёртвой зоны. Его магию я узнал бы из тысячи. Эта аура была иной. Похожей по природе, такой же тёмной и враждебной, но другой.
И от этого открытия мне стало совсем не по себе.
Выходит, в моих землях или где-то поблизости завёлся ещё один тёмный маг. И этот новый деревенских старух похищает. Зачем – я пока не знал. Но твёрдо знал одно: одного тёмного колдуна на свою голову мне было более чем достаточно.
– Благодарю, Гаврила Силыч, – сказал я, заворачивая камень обратно в платок. – Вы мне очень помогли. Больше, чем можете представить.
Я положил на верстак оплату, и щуплый артефактор проворно её сгрёб, кланяясь и бормоча, что всегда рад услужить. Горенков проводил меня до выхода.
– Можешь возвращаться. Как понадобишься – пришлю весточку, – сказал я ему.
– А что там случилось-то, Всеволод? – любопытство в нём боролось с явным желанием поскорее вернуться к гостье на квартире.
– Ничего, что тебя касается, – успокоил я его. – Развлекайся.
Горенков просиял и нырнул обратно в переулок. А мы со Степаном двинулись в обратный путь, к поместью.
Всю дорогу я молчал, перебирая варианты. Степан тоже помалкивал, лишь изредка косился на мой карман.
