Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.
В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.
Хуже.
Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.
Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.
Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.
Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.
— Изучаешь, — повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. — В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.
Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.
— Или ты искала выход?
Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.
— А если искала? — Голос вышел тверже, чем я чувствовала. — Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.
— Не тюрьму, — поправил он. — Дом.
— Разница минимальна, когда нельзя уйти.
Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.
— Философия с утра пораньше, — заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Интересно.
Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.
А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.
Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.
Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?
Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.
Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.
Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.
И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.
Брови сошлись.
Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.
Босые ноги.
Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом не меньше, чем огонь вчера жёг жаром.
Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что-то в его выражении стало... жёстче.
Раздражение? На меня? На себя?
— Обувь, — сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. — Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.
Не извинение. Просто констатация факта, которая почему-то звучала как упрёк самому себе.
Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.
— Не твоя вина.
— Моя вина, что не нашёл замену, — возразил он, и тон стал резче.
Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.
Что?
Моё дыхание застряло в горле.
Его рука метнулась за пояс, достала…
Чулки.
Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо-коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.
И две тонкие кожаные полоски.
Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что-то странное в серебре его глаз.
Неловкость.
— Это... — Он осёкся, будто подбирая слова. — Чулки. Не обувь, но хоть что-то. Камень холодный, особенно в подземелье.
Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.
— Сядь, — приказал он, кивая на ступень. — Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.
Я опустилась на ступень, медленно, не сводя с него глаз, не понимая, что происходит.
Он на коленях. Передо мной. Держит чулки. Ничего нелепее я не могла себе вообразить.
Морикай застыл, и в этой позе, склонившись, он всё ещё возвышался, заполняя пространство. Крылья сложились за его спиной, живое прижалось плотно, перья шелестели едва слышно, а мёртвое безжизненно свисало, край каменного крыла касался пола.
Но что-то в этом было... другим.
Не угрожающим.
Уязвимым?
Он взял мою лодыжку, осторожно, пальцы легли на кожу чуть выше бинтов, избегая прямого контакта с раной. Я почувствовала жар его ладони, который просачивался сквозь тонкую ткань и впитывался в мою кожу.
Горячий. Непомерно горячий для обычного прикосновения, будто внутри него расправленная лава.
— Большие, — пробормотал он, не глядя на меня, сосредоточенный полностью на ноге. — Возможно будут сползать. Но теплее, чем ничего.
Чёрные волосы упали на лицо, когда он наклонился ниже, и я увидела, как несколько прядей коснулись его скул, спутались с щетиной, которая была темнее, чем ожидала.
Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.
Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.
Дальше.
К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.
К колену.
А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.
Я не дышала.
Не могла.
Потому что это было чрезмерно... много.
Близко. Интимно. Странно.
Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.
Потом он взял одну из кожаных полосок.
— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.
Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.
Его руки. На моём бедре.
Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.
Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.
Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.
— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.
Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.
Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.
Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.
Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.
Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.
И задержался.
Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.
Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.
Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.
— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?
Эффект был мгновенным.
Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.
Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.
— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.
И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.
Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.
Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:
— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.
Я хмыкнула, коротко, без юмора.
— Склепы? Серьёзно?
Голос вышел суше, чем я ожидала.
— Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?
Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.
— Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.
