Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.
Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.
Проклятие.
Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.
Глубокий вдох. Выдох.
Успокойся, Верена. Ты жива. Пока.
Огляделась медленнее, оценивая.
Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.
И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.
Но было кое-что новое.
Взгляд зацепился за угол у двери.
Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.
Морикай оставил это? Когда? Ночью, пока спала?
Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.
Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.
Хоть что-то.
И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.
Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.
Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.
Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.
Почему?
Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?
Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.
Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.
Но всё равно что-то в груди потеплело.
Посмотрела вниз на себя.
Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.
Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.
Горькая усмешка коснулась губ.
Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.
Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.
Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.
Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.
Осколок зеркала.
Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.
Подняла его, стёрла пыль рукавом.
Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.
Посмотрела.
И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.
Всевышние.
Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.
Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.
Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?
Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.
Безнадёжно.
Но хуже всего были глаза.
Светлые, серо-голубые, которые мама называла "зимним небом", и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри — надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.
Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.
Нет. Не сейчас. Не здесь.
Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.
Кто ты теперь, Верена?
Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?
Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?
Вопрос повис без ответа.
Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.
Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.
Отвернулась от зеркала.
Достаточно. Увидела достаточно.
***
Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.
Окунула холстину в воду, отжала и начала смывать грязь, сначала с лица (осторожно, избегая ссадин), потом с шеи, рук, всего, до чего могла дотянуться. Вода темнела от сажи, крови, пота трёх дней в тюрьме и одной ночи на костре, который чуть не убил.
Мыло пахло резко, чем-то травяным, может, шалфеем или розмарином, но оно смывало грязь, и это было всё, что имело значение.
Когда закончила, кожа была красной от стужи и трения, но чистой. Впервые чистой за... сколько? Неделю?
Вытерлась остатками холстины, дрожа, зубы стучали, и быстро натянула монашеское платье.
Ткань была грубой, царапала кожу, но тёплой, намного теплее, чем мамино тонкое платье. Длинное, почти до щиколоток, скрывало обожжённые ноги, разорванную кожу.
Лучше. Намного лучше.
Взяла гребень, попыталась провести по волосам.
Застрял мгновенно.
Стиснула зубы, дёргая, распутывая узел за узлом, игнорируя боль, когда волосы рвались. Это заняло вечность, но постепенно узлы поддавались, волосы становились более-менее гладкими, хотя концы были безнадёжно обгоревшими.
Придётся срезать. Позже. Если найду нож.
Оставила гребень и вернулась к кровати, села на край, начала разматывать повязки, медленно, осторожно, потому что в некоторых местах ткань прилипла к коже, и отрывать было больно. Шипела сквозь стиснутые зубы, но продолжала, пока обе лодыжки не оказались обнажены.
Ожоги под повязками выглядели... лучше.
Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно-розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.
Мазь работает. Магия? Или просто очень древние знания?
Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.
Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.
Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.
Готово.
Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.
Достаточно хорошо.
Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где-то в глубине собора нарушало тишину.
Куда теперь?
Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.
Вперёд, значит. Найду его. Или заблужусь и умру от голода в этих стенах.
Весёлые перспективы, Верена.
***
Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.
Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.
Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.
Вниз или вернуться?
Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего-то древнего и забытого.
Заблудилась. Окончательно.
— Потерялась, ведьма?
Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.
Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.
Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.
Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.
— Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, — соврала я, вызывающе поднимая подбородок.
Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.
Скрежет. Снова и снова.
