Боги. Она действительно это сделает.
— Хорошо. — Я развернулся к северной секции. — Идём. Но не обвиняй меня, когда твоя голова заюолит от старых текстов.
Я услышал, как она фыркнула за спиной.
— Попробую пережить.
Мы пошли к книгам, и я чувствовал, как что-то сместилось. Она не была тем, кого я ожидал.
Это хорошо или плохо?
Время покажет.
***
Я усадил её за длинный стол в северной секции библиотеки, принёс стопку книг — те, что изучал сотни раз, до дыр, до безумия.
"Проклятия фейри и способы их разрушения."
"Анатомия чудовищ."
"Печати изгнания: история и теория."
Она взяла первый том, открыла, склонилась над страницами, и я сел напротив, якобы читая свою книгу.
Но не читал.
Смотрел.
На неё.
Не стоит. Не смотри. Сосредоточься на своём.
Но глаза предавали, возвращались снова и снова.
***
Воспоминание накрыло, нежеланное, но неотвратимое.
Я пролетал мимо. Не планировал останавливаться. Ашфелл был маленьким, незначительным, очередным городом, где Инквизиция жгла тех, кого считала нечистыми.
Тысячи горели за столетия. Тысячи кричали, умоляли, проклинали.
Какая разница? Ещё одна. Ещё один огонь. Ещё одна душа будет стёрта.
Не моё дело. Я не спаситель.
Но что-то заставило меня замедлиться. Зависнуть над площадью, скрытым облаками.
Посмотреть вниз.
И я увидел её.
Привязанную к столбу. Тонкую, маленькую на фоне толпы. Платье серое, грязное. Волосы белые, спутанные. Лицо бледное, но не сломленное.
Не умоляла. Не плакала. Смотрела на палача так, будто обещала вернуться из мёртвых и разорвать его на части.
Потом говорила. Проклинала. Всех. Каждого.
"Я буду ждать вас по ту сторону. С распростёртыми объятиями."
Маркус ударил её. Приказал зажигать.
А она улыбалась. Улыбалась, пока огонь начинал ползти по хворосту. И что-то дрогнуло внутри. Что-то, что я похоронил столетия назад.
Храбрость. Настоящая, безрассудная храбрость.
Или глупость. Тонкая грань.
Я завис там, в облаках, спорящий сам с собой.
Ещё одна ведьма. Какая разница? Тысячи до неё. Тысячи после.
Не моё дело.
Но...
Некромант.
Я почувствовал это с высоты. Магию, исходящую от неё волнами — холодную, древнюю, мощную. Мёртвые под площадью шевелились, отзываясь на зов, который она даже не произносила вслух. И который, по-видимому, не чувствовала.
Сильная. Очень сильная.
Может, она...
Нет.
Я закрыл глаза, сжал кулаки.
Глупая надежда. Сотни лет я надеялся. Искал магов, ведьм, целителей. Все обещали. Все провалились.
Она не будет отличаться.
Но когда открыл глаза, она горела.
Дым поднимался. Пламя ползло по платью.
И её лицо — боги и демоны, её лицо — было полно такой ярости, такой дикой, первобытной решимости не кричать, не дать им услышать свою боль, что я почувствовал, как что-то во мне — древнее, забытое — проснулось и зарычало в ответ.
Она не сломается. Даже сейчас, когда огонь лижет её кожу, она не сломается.
Как я когда-то.
Проклятие.
Я сложил крылья и нырнул. Не думая. Не планируя. Просто действуя.
Зачем? Зачем я это делаю?
Не знал. Не знаю до сих пор.
Может, отчаяние. Кориан прав — отчаянные существа делают глупости. Может, что-то ещё. Что-то в том, как она не сдавалась. Не ломалась. Как я когда-то не сломался. Когда отказался от приказа. Когда выбрал проклятие.
Я врезался в эшафот, разорвал верёвки, схватил её.
Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Кости под кожей, почти ничего больше.
Сколько она голодала?
Взлетел, не оглядываясь. Инквизиция видела меня. Маркус. Толпа.
Плохо. Очень плохо.
Теперь они знали, что я здесь. Будут искать. Барьеры собора держали столетия, но если они придут с армией...
Твоя проблема теперь. Справишься.
Она вцепилась в меня, кричала что-то, но ветер заглушал слова.
Я нёс её прочь, и одна мысль крутилась в голове:
Сможет ли она помочь?
Или я обрёк нас обоих?
***
Сомнения грызли, как крысы.
Некромант. Сильная магия. Но молодая. Неопытная. Едва двадцать.
Что она может знать, чего не знаю я?
Я читал тысячи книг. Пробовал сотни ритуалов. Кровопускание. Жертвы. Молитвы к богам, которые не отвечали.
Ничего не работало.
Почему она должна отличаться?
Левое крыло дёрнулось — судорога, болезненная. За ночь камень пополз дальше. Я видел это утром. Новая трещина на плече, светящаяся тускло-серебристым.
Месяц. У меня месяц, если повезёт.
Может, меньше.
Кориан прав. Я использую её. Отчаянно цепляюсь за соломинку.
Но что ещё мне делать? Сдаться? Принять превращение в статую? Провести вечность застывшим, живым, но неподвижным?
Нет. Я найду выход. Всегда находил.
Надежда — жестокая сука — уже вцепилась когтями в мою душу.
Я открыл глаза, посмотрел на Верену.
Она всё ещё сидела, склонившись над книгой, пальцы скользили по страницам, губы беззвучно шевелились, повторяя слова про себя.
Решимость. В каждой линии её позы. В том, как она не отрывалась от текста, не жаловалась на усталость, не просила остановиться.
Что-то горячее шевельнулось в груди — опасное, нежеланное.
Я резко встал, отодвигая стул.
— Достаточно на сегодня, — бросил я жёстче, чем намеревался.
Она подняла голову, моргая, будто выныривая из глубины.
— Что?
— Поздно. Ты устала. Раны ещё не зажили. Продолжишь завтра.
— Но я не устала, — возразила она, не отводя взгляда. — Я могу ещё...
— Нет. — Я шагнул к столу, положил ладонь на открытую страницу, преграждая ей путь к тексту. — Не можешь. Видел сотни людей на грани истощения. Ты одна из них.
Её челюсть упрямо сжалась.
— Морикай...
— Верена. — Тон стал твёрже. — Это не обсуждается.
Молчание. Она смотрела на мою руку на книге, потом подняла глаза — светлые, полные решимости и чего-то ещё. Любопытства.
— Тогда расскажи мне, — сказала она тихо. — Пока я отдыхаю. Расскажи, как это случилось. Проклятие. Кто наложил его и почему.
Я замер.
Не ожидал этого вопроса. Не сейчас.
