Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.
Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.
— Ты не понимаешь, — произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, — что сейчас делаешь со мной...
Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...
— Я не должен, — вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. — Ты не... это неправильно... но боги, Верена...
Он наклонился ближе — не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
Я не остановила.
Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.
— Скажи мне остановиться, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...
Он не закончил, но я поняла.
Если не остановлю — он поцелует меня.
Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.
Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».
Но слова не шли.
Я просто смотрела на него — на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.
Почему я не говорю «нет»?
— Верена, — произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.
И поцеловал меня.
Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.
Губы коснулись моих — тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.
Мир замер.
Поцелуй. Мой первый поцелуй.
Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.
Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.
Жар разлился по телу — тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.
Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе — осторожно, но настойчиво.
И поцелуй изменился.
Стал глубже. Резче. Голоднее.
Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот — инстинктивно, не думая.
Он проник внутрь — влажный, обжигающий, чужой, — и нечто внутри взорвалось.
Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать — не понимала.
Что это? Что он делает со мной?
Его ладонь на моей талии переместилась ниже — мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где-то глубоко внизу живота, — обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.
Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.
Боги и демоны.
Его губы оторвались от моих на секунду — только чтобы вдохнуть, — а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.
Низкий звук вырвался из его горла — что-то среднее между стоном и рычанием, — вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.
Губы спустились ещё ниже — к шее, — и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже — влажный, жгучий, — и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.
— Верена, — вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.
А потом его пальцы поползли ещё ниже — дюйм за дюймом, посылая искры по коже, — двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто — никто — никогда не касался меня.
Его дыхание стало рваным, тяжёлым, палящим против моей шеи. Он издал ещё один звук — низкий, гортанный, полный сдерживаемого желания, — и губы снова нашли мою ключицу, спустились к изгибу плеча.
Нет. Нет, нет, нет. Слишком близко. Он слишком близко к тому месту, куда не должен...
Паника взорвалась внезапно, ослепляющей волной, которая заглушила всё остальное: жар, который пылал между нами, желание, которое я не постигала и боялась постичь, непонимание того, что моё тело хотело одного, а разум кричал совсем другое.
Слишком быстро. Слишком много. Я не готова к этому — ни к нему, ни к тому, что он заставляет меня чувствовать.
Руки метнулись вверх — инстинктивно, защитно, отчаянно.
Я оттолкнула его резко, вложив всю силу, которая осталась в ослабевших руках, и ударила его — так сильно, что рука взорвалась болью.
Пощёчина.
Звук разнёсся по гроту, эхом отразился от каменных стен и вернулся ко мне, обвиняющий и окончательный.
Морикай замер — полностью, абсолютно, — будто я не ударила его, а вонзила нож прямо в сердце.
Мгновение тишины, тяжёлой и звенящей.
Потом он отшатнулся резко, выпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва удержавшись на ногах в скользкой воде.
Рука медленно поднялась к щеке — коснулась места, где уже проступало красное пятно от моей ладони, — и застыла там, будто он не верил, что это произошло.
На лице был чистый, неприкрытый шок. Глаза распахнуты широко, серебро потускнело, стало почти серым. Губы приоткрыты, дыхание рваное.
А потом я увидела, как шок сменяется чем-то другим.
Виной.
Глубокой, тяжёлой, разъедающей.
— Верена... — Тон был надрывным, разбитым, еле слышным. — Боги... что я...
Он сделал шаг назад, потом ещё, поднял руки, показывая, что больше не тронет, не посмеет приблизиться.
— Прости. — Слово вырвалось с трудом, будто каждый слог причинял боль. — Прости. Я не... не хотел... потерял контроль...
Руки стиснулись в кулаки.
— Это не должно было случиться. Никогда. Не так.
Я стояла, содрогаясь от гнева, страха, смущения, чего-то ещё, что я не могла назвать и не хотела.
Рука всё ещё горела там, где встретила его щёку. Губы всё ещё жгли от его поцелуев. Кожа на шее, на ключице пульсировала, помня прикосновение его губ, языка, зубов.
Что только что произошло?
— Я... — начала я, но голос сорвался, и я не знала, что хотела сказать.
Его взгляд метнулся ко мне — быстро, отчаянно, — и в серебре плескалась такая боль, такая вина, что сердце дрогнуло.
— Ты имела право, — сказал он тихо и твёрдо. — Ударить меня. Я переступил. Я... — Он закрыл глаза, напряг челюсть. — Ты чуть не умерла, и я использовал это как оправдание, чтобы...
Не закончил, но не нужно было.
Чтобы коснуться меня. Поцеловать меня. Потерять контроль.
Он развернулся резко, широкими шагами направился к выходу из воды.
— Морикай, подожди...
Он остановился на краю бассейна, спиной ко мне, но не обернулся.
— Одежда у входа, — бросил он глухо, и голос был мёртвым, пустым. — Оденься и жди здесь. Я вернусь... позже. Когда ты будешь готова.
— Я не... — начала я, но не знала, как закончить.
Не сержусь? Ложь. Я в ярости!
Не... не чувствую того же? Ложь. Боги, самая большая ложь!
Он не дождался ответа. Вышел из воды быстро, почти бегом и исчез за аркой, не оглянувшись ни разу.
Дверь хлопнула и я осталась одна.
***
Тишина грота была оглушающей.
Я неспешно опустилась на край бассейна, ноги всё ещё в воде, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая не уходила.
Что я сделала?
Он поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. Так. И я...
Пальцы поднялись к губам — сами, без команды, — коснулись, и я почувствовала, как они всё ещё распухшие, чувствительные от его поцелуев.
Мой первый поцелуй.
С проклятым фейри.
С ним.
Рука переместилась к шее, где он целовал, кусал, и кожа там была пылающей, пульсировала.
Я должна злиться — должна ненавидеть его за то, что он сделал, за то, как легко сломал границы, которые я выстроила, за то, как мое тело предало меня, откликнулось на его прикосновения, когда разум кричал «нет».
Но когда закрыла глаза, всё, что я видела, — это серебро его глаз, полное вины и боли. Всё, что слышала, — его голос, надломленный: «Прости.»
Всё, что чувствовала, — его губы на моих, его руки на моей коже, жар, который всё ещё пылал внутри.
Почему я не остановила его раньше?
Почему часть меня хотела, чтобы он не останавливался?
Что со мной не так?
Слёзы жгли за веками — от гнева, от страха, от смущения, от чего-то ещё, чего не хотела признавать.
Я не дала им упасть.
Глубокий вдох. Выдох.
У входа лежал свёрток — тёмно-зелёное платье, которое он обещал найти.
Я встала на трясущихся ногах, вышла из воды неспешно, держась за камень, и взяла платье.
Ткань была мягкой и тёплой под пальцами. Я смотрела на неё, и в груди свело так сильно, что стало больно дышать.
