Илья улыбнулся. Очень осторожно. Как человек, который нашёл в кармане деньги, но боится, что они чужие.
Он лёг поздно. Перед сном долго смотрел в потолок. Сегодня было иначе. Слишком иначе, чтобы мир мог сделать вид, что ничего не произошло. Кружка в мусоре. Денис отступил. Мать не разрушилась. Мальчик не стёр зверя. Марина улыбнулась. Кирилл ответил. Блокнот не остался пустым. Это уже не «почти». Это уже день с другими костями.
Может, подумал Илья, дело было в количестве. Может, нужно было изменить достаточно точек, чтобы четверг потерял форму. Как старую рубашку, если распороть все швы. Может, завтра наконец будет пятница. Он попытался представить пятницу и понял, что не помнит, как она выглядит. Глупо. Но после трёх четвергов любой другой день начинает казаться экзотической страной, куда визу дают только честным людям.
Он заснул с телефоном в руке.
В семь двенадцать утра телефон лежал на полу экраном вверх.
«Оплатить интернет».
Илья не открыл глаза сразу. Он уже услышал дождь. Уже почувствовал комнату. Уже знал, где стоит кружка. И от этого знания в нём что-то не выдержало. Не взорвалось. Не закричало. Просто тихо треснуло, как та самая кружка, которую он вчера выбросил, а сегодня она снова ждала его на подоконнике.
Он повернул голову.
Кружка стояла там.
Чистая. Пустая. С трещиной у ручки.
Телефон дрогнул.
Денис написал в 6:48.
Мать звонила в 6:59.
Марина прислала голосовое на сорок две секунды.
В переписке с Кириллом последним снова было старое: «Ты живой вообще?»
Илья лежал неподвижно и смотрел в потолок. Потом медленно сел, взял телефон и открыл заметки. Вчерашней записи «ЧЕТВЕРГ СУКА» не было. Видео не было. Фотографий не было. Блокнот, он уже знал, снова будет чистым.
Он засмеялся. Тихо. Очень плохо.
— Ага, — сказал он пустой комнате. — Значит, ты не про поступки.
За окном дождь полз по стеклу, как будто ничего не слышал.
Глава 4. День, прожитый хуже первого
На четвёртый четверг Илья не стал вставать сразу. Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как дождь трёт город мокрой тряпкой. Телефон светил на полу, как маленький доносчик. Семь двенадцать. Интернет. Денис. Мать. Марина. Кирилл. Кружка на подоконнике. Треснутая, чистая, вечная, будто в ней хранили не чай, а доказательство, что вселенная умеет издеваться через посуду. Илье хотелось взять её и разбить об стену. Не выбросить, как вчера. Не аккуратно положить в мусор, где она послушно исчезнет до следующего утра. А разбить. Чтобы осколки влетели в штукатурку, чтобы ручка отлетела под батарею, чтобы на полу осталась грязная, настоящая, необратимая керамическая смерть.
Он сел. Взял кружку. Подержал. Трещина у ручки была тонкая, коричневатая, похожая на старую вену. Илья вдруг подумал, что эта кружка стала его родственницей. Каждый день она возвращалась на своё место, независимо от того, что он с ней делал. В этом было что-то почти семейное. Мать тоже всегда возвращалась на своё место в разговоре. Денис — в своё. Марина — в своё. Кирилл — в старое сообщение. Даже он сам, судя по всему, каждое утро возвращался в роль человека, который не успел родиться до конца.
— Ладно, — сказал он кружке. — Сегодня без символизма.
Он поставил её обратно на подоконник.
Если день повторялся не из-за поступков, значит, дело было не в том, что он делал. Или не только в этом. Может быть, нужно было сломать не маршрут, а сам механизм. Илья не знал, как ломают время. В интернете об этом писали в основном люди, которые также продавали курсы по денежному мышлению и свечи ручной работы. Поэтому он решил начать с простого: не проживать день, а использовать его. Если завтра всё обнулится, значит, можно проверить всё, что раньше было нельзя. Можно сказать Денису правду без последствий. Можно не идти на работу. Можно позвонить Марине и вывалить всё сразу. Можно написать Кириллу так, будто стыд — это налог, а не пожизненный приговор. Можно купить себе идиотски дорогой завтрак. Можно, наконец, не изображать взрослого человека, потому что взрослый человек, как выяснилось, был плохо прописанным персонажем в неработающем календаре.
Эта мысль дала ему странный заряд. Не радость. Скорее злую бодрость. Как у человека, который понял, что дверь закрыта, но стены сделаны из гипсокартона.
Он поднял телефон и сразу написал Денису: «Нет. И вообще, Денис, ты охренел уже со своими “немного поправить”. Сам поправь». Прочитал. Усмехнулся. Палец завис над кнопкой отправки. В груди было горячо. Он представил лицо Дениса. Представил, как тот сначала не верит, потом перечитывает, потом пишет: «Ты в порядке?» Конечно, в порядке, Денис. Впервые за долгое время человек в порядке, потому что перестал быть бесплатным приложением к твоему хаосу. Илья нажал отправить.
Сообщение ушло.
Он ждал удара молнии. Не было. Только чайник на кухне щёлкнул сам по себе — он даже не включал его, просто старый пластик решил поучаствовать в драме. Илья засмеялся. Громко. Неприятно. В квартире смех прозвучал как чужой звонок в домофон.
Мать позвонила в 6:59. Он взял сразу.
— Мам, я жив, не болен, витамины не пью, давление не мерил, кофе натощак выпью специально, чтобы ты не думала, что контролируешь хотя бы эту часть моей биографии.
Пауза была такая долгая, что Илья успел почувствовать, как внутри поднимается старая вина. Но сегодня он решил с ней не церемониться. Вина, как и всё остальное, обнулится завтра. Пусть тоже погуляет.
— Ты пил? — спросила мать.
— Нет. К сожалению.
— Илья, что происходит?
— Четверг происходит, мам. Уже не первый раз.
— Что?
— Ничего. Это я так. Проверяю акустику собственной жизни.
— Ты издеваешься надо мной?
— Немного.
Он ожидал вспышки, обиды, длинной речи про мать, сердце и сыновнюю неблагодарность. Но мать вдруг сказала совсем другим голосом:
— Ты меня пугаешь.
И это сработало мгновенно. Не как довод. Как ножом по связке. Илья уже открыл рот, чтобы продолжить свой маленький бунт, но голос матери был не контролирующим, не обиженным, а старым. Испуганным. Таким, каким она звонила ему в детстве из поликлиники, когда задерживалась, а он сидел дома с остывшей гречкой и телевизором, где какие-то взрослые люди весь день убивали друг друга в сериалах.
— Мам, — сказал он тише.
— У тебя правда всё нормально?
Он хотел сказать «да». Старая кнопка стояла под пальцем. Но сегодня он специально ломал кнопки.
— Нет.
— Что случилось?
— Не могу объяснить.
— Ты заболел? У тебя что-то с работой? С Мариной? С деньгами?
Она перечисляла варианты катастроф так быстро, будто держала их в отдельном ящике и давно ждала случая разложить на столе. Вот в этом была вся Вера Павловна: любовь в форме инвентаризации бедствий. Её нельзя было полностью ненавидеть. Это было бы слишком просто. Она не пыталась его мучить. Она пыталась заранее найти дырку в лодке, потому что сама всю жизнь плыла на доске, которую называла стабильностью.
— Мам, я правда потом позвоню, — сказал он. — Только не сейчас.
— Ты всегда потом.
Фраза была короткая, а попала под рёбра. Он уже хотел ответить резко, но не смог. Потому что это была не манипуляция. Не только. Это была правда. Он всегда потом. Потом объяснит. Потом приедет. Потом поговорит нормально. Потом начнёт жить. Потом будет сыном не по расписанию тревоги, а по любви. Потом, когда станет легче. Потом, когда у него самого будет на что опереться. Потом, когда четверг наконец закончится.
— Да, — сказал он. — Я знаю.
Мать молчала. Потом тихо сказала:
— Поешь хотя бы.
Он закрыл глаза.
— Поем.
— Не ври.
И отключилась.
Илья сидел на краю кровати с телефоном в руке и чувствовал, как его злой заряд уже дал трещину. Он хотел устроить революцию, а получил мать, которая сказала «не ври» так, будто знала про него больше, чем он собирался сегодня признавать. Это раздражало. Даже в личном временном аду люди умудрялись быть настоящими. Никакой дисциплины.
Он всё равно решил продолжать.
На работу он не пошёл. Впервые за долгое время просто не пошёл. Написал в общий чат: «Сегодня меня не будет». Без объяснений. Потом выключил уведомления. Телефон сразу стал легче, как будто из него вынули Дениса. Илья принял душ, побрился кое-как, порезал подбородок, налепил кусок туалетной бумаги и посмотрел в зеркало. Человек в отражении выглядел не свободным, а подозрительно безработным. Он надел чистую рубашку, потом снял. Слишком прилично. Надел старую тёмную футболку и куртку. Вышел из дома без зонта.
Дождь встретил его с удовольствием.
У метро мальчик ещё не пришёл. Илья не стал ждать. Сегодня ему было не до зверя. Эта мысль царапнула — не до зверя, как будто зверь был обязанностью. Вчера он казался символом живости, сегодня — повторяющейся точкой в маршруте. Петля быстро превращает даже чудо в расписание. Наверное, поэтому люди и устают от собственной жизни: не потому что в ней нет чудес, а потому что они уже знают, где эти чудеса стоят и каким голосом будут просить не опаздывать в сад.
Он пошёл не в метро, а в кофейню, куда обычно не заходил из-за цен и людей с ноутбуками, у которых лица были такие, будто они создали минимум три стартапа и одно расстройство пищевого поведения. Заказал самый дорогой завтрак в меню. Что-то с авокадо, семенами, микрозеленью и хлебом, который выглядел как строительный материал для богатых. Девушка за стойкой спросила:
— Кофе какой?
— Самый вредный для сна.
Она подняла глаза.
— Раф?
— Пусть будет раф. Если день не закончится, я хочу хотя бы быть сладким идиотом.
Девушка улыбнулась неуверенно. Илья сел у окна. Ему принесли тарелку, на которой еды было мало, но она лежала с уверенностью экспоната. Он съел всё за пять минут и не почувствовал ничего, кроме того, что потратил слишком много денег на зелёную пасту, которая называла себя завтраком. Но в этом тоже было что-то новое. Он не пытался быть разумным. Не выбирал самый практичный вариант. Не считал, сколько раз можно было купить гречку за эти деньги. Просто сделал глупость. Маленькую. Дорогую. Обнуляемую.
В телефоне висели непрочитанные сообщения. Он включил уведомления. Денис написал шесть раз. Последнее: «Я не понял, что это было, но поговорим завтра». Илья хмыкнул. Завтра, Денис. Отличное слово. Самое смешное слово на свете. После него в списке — «стабильность», «немного поправить» и «всё нормально».
Марина прислала своё голосовое. То же самое. Он ещё ни разу его не слушал полностью в этом цикле. Каждый раз голосовое было как граната, которую он перекладывал из кармана в карман. Сегодня он решил: хватит. Нажал воспроизведение.
Сначала был шум улицы. Потом её вдох.
— Илья, я не знаю, зачем записываю голосом. Наверное, чтобы ты услышал, что я не злюсь. Хотя я злюсь. Но не так, как ты думаешь.
Он замер. Голос был уставший, тёплый, без той стальной гладкости, с которой она говорила в кафе и на набережной.
— Я не хочу снова приходить к разговору, где ты будешь хорошим и виноватым. Мне от этого ещё хуже. Я не хочу, чтобы ты просил прощения так, будто это способ вернуть всё назад. Я хочу понять, есть ли там кто-то. За твоим «я постараюсь», за твоим «как тебе будет лучше», за твоим «я всё понимаю». Если есть — давай поговорим. Если нет... наверное, хватит.
Голосовое закончилось. Сорок две секунды. Он сидел в дорогой кофейне с крошками элитного хлеба на тарелке, а внутри у него было ощущение, что кто-то аккуратно снял крышку с кастрюли, где много лет варилось что-то вонючее и домашнее. Она не просила его стать идеальным. Не просила исправиться. Не просила научиться говорить терапевтическими словами, которые звучат как ремонт человеческих отношений по гарантии. Она спрашивала: есть ли там кто-то?
И это было хуже, чем «я устала». Потому что «я устала» ещё можно было встретить привычной виной. А «есть ли там кто-то?» — это уже не претензия. Это перепись населения в его внутренней пустыне.
Он написал ей: «Есть». Посмотрел. Стер. Слишком красиво. Написал: «Я не знаю. Но, кажется, сегодня я впервые тоже хочу это выяснить». Отправил. Потом вспомнил, что день всё равно может обнулиться, и разозлился. Какой смысл в честности, если завтра её снова не будет? Зачем произносить настоящие вещи в комнате, где утром все записи стирают? Он вдруг почувствовал себя актёром в спектакле для пустого зала. Только зритель — он сам, и тот уже устал хлопать.
Марина ответила через десять минут: «Вечером?»
Он написал: «Нет. Сейчас».
Она долго не отвечала. Потом: «Я на работе».
«Я подъеду. На пять минут. Без сцены».
Ответ: «Илья, это уже сцена».
Он усмехнулся. Она была права. Любая попытка тревожного человека срочно исправить жизнь немедленно превращается в сцену. Он как пожарный, который приезжает тушить свечку с сиреной, пеной и бригадой свидетелей.
Он всё равно поехал.
Офис Марины находился в стеклянном здании, где всё было сделано так, чтобы человек чувствовал себя чуть дешевле интерьера. Внизу — охрана, турникеты, кофейня с выпечкой, которую никто не ел, потому что все были заняты имитацией контроля. Илья написал: «Я внизу». Ответа не было. Он сел на диван у стены. Рядом два мужчины обсуждали «перенос стратегического окна» и «эмоциональную рамку команды». Илья слушал их и думал, что взрослые люди изобрели потрясающее количество слов, чтобы не говорить: мы боимся, мы устали, мы хотим денег и чтобы нас не трогали.
Марина спустилась через восемнадцать минут. Без пальто. В белой рубашке, с бейджем на шее, который делал её частью мира, куда Илья пришёл не по приглашению. Она выглядела раздражённой и обеспокоенной. Не лучшая смесь для романтического возрождения.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего.
— Тогда зачем ты приехал?
Илья открыл рот и вдруг понял, что не знает. Точнее, знает. Он приехал не к ней. Он приехал за доказательством, что честность работает. Что если он нажмёт на правильную кнопку, живой человек напротив выдаст правильную реакцию. Обнимет. Поймёт. Скажет: «Вот ты где». Поставит печать: найден. Петля пройдена.
Марина смотрела на него. Реальная, уставшая, на работе, с незаконченными делами. Не функция его спасения. Не персонаж его четверга. Женщина, которую он своими срочными прозрениями опять выдернул из её жизни.
— Я хотел поговорить сразу, — сказал он. — Потому что вечером я опять...
Он остановился.
— Что вечером?
Он не мог сказать: вечером может быть поздно, потому что ночью всё исчезнет. Это звучало не как правда, а как повод вызвать специалиста.
