— Что? — злобно спрашиваю я.
— Ничего.
— Ну вот и молчи, раз ничего. Я, кстати, даже не уверена, что им есть восемнадцать!
— Есть, иначе их бы без взрослых не заселили, — говорит он.
Как же меня сейчас бесит эта логичность и разумность — слов нет!
— Бог им судья, значит, — бормочу я себе под нос.
А потом вдруг понимаю, что до своего номера так и не доехала.
И мой бывший муж тоже никуда не поехал. Более того — он даже не сказал, на каком этаже живет!
— Ну что, попытка номер два добраться до твоего седьмого этажа? — с усмешкой спрашивает Сафонов, словно читая мои мысли. — Или…
— Или что?
Глава 4.
— Или можем где-нибудь с тобой посидеть, — говорит Сафонов, сунув руки в карманы. — Поговорить.
— Я не…
— По работе, — перебивает он. — У меня есть ряд вопросов.
Черт, точно.
Нам же теперь есть что обсудить, кроме оценок Лизы и ее здоровья.
С тех пор как эти темы перестали быть актуальными, наше общение встало на паузу. А о чем было говорить?
Лиза теперь цветущая молодая девушка, живет отдельно, чувствует себя отлично, учится сама для себя, в порочащих связях не замечена (может, они, конечно, и есть, но мне она как нормальный ребенок ни о чем таком не рассказывает, и правильно делает!)
— Завтра, — со вздохом говорю я. — Давай встретимся завтра. Сегодня я уже не в состоянии нормально думать.
«И общаться с тобой», — мысленно добавляю я.
— Договорились, — кивает Сафонов. — Проводить тебя?
— До номера?
— Ну да.
— Нет, спасибо.
Я нажимаю кнопку.
Пока мы разговаривали, лифт уже уехал на верхние этажи. Придется подождать.
Сафонов никуда не уходит, стоит тут, рядом со мной. И непонятно, то ли он сейчас тоже поедет к себе в номер, то ли просто из вежливости ждет, пока я сяду в лифт, а сам потом куда-нибудь пойдет.
На технопати, например.
Или кататься с гор.
Стоп, а Сафонов вообще умеет кататься? Насколько я помню, слова «лыжи» и «сноуборд» от него никогда не звучали.
А я как бы его знаю с первого курса универа! Полжизни практически.
— Слушай, а что ты вообще тут делаешь? — спрашиваю я, не справившись с любопытством. — Ты же вроде никогда горами не интересовался.
— Интересовался. Я всегда хотел научиться кататься на горных лыжах, у нас на работе многие ездили. Каждую зиму, а некоторые и по два раза за зиму. Меня тоже звали.
— Звали, — повторяю я, и почему-то это звучит так, как будто я его обвиняю. — Но ты не ездил. А почему?
— А куда бы я поехал, Кать? — вопросом на вопрос отвечает Сафонов. — Одному ехать — как-то эгоистично, ты бы первая меня прокляла, если бы я так сделал. А тащить на горы всех вас: Лизку с ее астмой, и тебя, которая в гробу все это видала — тоже полный бред. Да и опять же это деньги. Логичнее было их потратить на что-то, нужное всем.
Я растерянно хмурюсь.
Мне всегда казалось, что из нас двоих обычно я была тем, кто отказывался от того, что хочется, ради семьи. Отказывался от образования, карьеры, ночного сна, свободного времени…
Мысль, что и Сафонов не жил прям той жизнью, о которой мечтал, кажется непривычной.
— И что, как только мы развелись, ты сразу поехал на лыжах кататься? — ехидно спрашиваю я.
— Не сразу, — пожимает он плечами, игнорируя мой сарказм. — Через год примерно. Купил себе экипировку, взял хорошего инструктора, ну и все. Научился. Сейчас каждый январь катаюсь.
Каждый январь, значит.
И почему Сафонов был против развода? Вот как хорошо ему сразу стало. Хочешь — на лыжах катайся, хочешь — с молодыми девочками заигрывай. Никто и слова не скажет.
Веселая жизнь свободного мужчины.
— Мог бы и Лизу с собой взять, — из вредности сообщаю я. — Может, ей бы тоже понравилось.
— Я звал, она не захотела.
Звал?! А мне она ничего не говорила.
— А ты сама как? — спрашивает Сафонов. — Катаешься или просто за компанию со своими приехала?
Лифт открывается на первом этаже, и я с радостью хватаюсь за этот шанс не отвечать на вопрос.
— Ой все, я поехала.
— Завтра, — напоминает он.
— Да, завтра.
— Хорошего вечера, Катя.
— И тебе, — говорю я, следя за тем, как закрываются двери, отрезая меня от бывшего мужа.
Наконец-то можно выдохнуть.
У себя в номере я падаю на кровать, беру телефон в руки и вижу пропущенный от Лизы. Наверное, звонила, когда я в лифте была — там почему-то связь плохо ловит.
Перезваниваю и невольно улыбаюсь, когда слышу ее звонкое «Привет, мам!»
Мне кажется, нет таких слов, чтобы описать, как я люблю мою дочь. И с каждым годом все сильнее и сильнее. В ее малышковые годы эта была любовь-удивление, любовь-умиление. Дошкольные и школьные годы прошли под знаком яростной любви, замешанной на страхе потерять нашу девочку. Именно тогда были первые, самые сильные приступы астмы. Первые вызовы скорой. Первые ночевки в больнице после особенно страшных приступов.
Когда Лиза была подростком, надо было любить ее вопреки. Вопреки истерикам и выкрутасам, вопреки угрозам бросить школу, вопреки жуткому кризису, которым она отреагировала на наш развод.
И вот сейчас, хотя моя дочь взрослая и я ее люблю как интересного классного человека, в этом чувстве все равно спрятаны — как в матрешке — и все те любови, которыми я любила ее в разные периоды ее жизни.
— Привет, зайка, — говорю я.
— Как ты долетела? Нормально устроились?
— Да, все хорошо. Я тут… — колеблюсь, но все же признаюсь: — Я тут папу твоего встретила.
— Да ты что? — весело удивляется дочь. — Ничего себе. С Мариной?
— С какой еще Мариной? — напрягаюсь я.
— Марина — это папина… — Лиза задумывается. — Ну девушка, наверное.
Девушка? То есть, она молодая? Они с Сафоновым вместе? И давно? Они живут вдвоем или просто встречаются?
Моя голова буквально взрывается вопросами.
Но я сама себя останавливаю и напоминаю: мне нет дела до личной жизни моего бывшего мужа. Мы давно уже чужие друг другу люди.
— Я не видела никакой Марины, — говорю я максимально отстраненным тоном.
— Ну тогда забей, — легкомысленно отмахивается Лиза. — Он, наверное, один поехал.
Один.
Или она его ждала в номере.
Или рассекала в это время снег на склоне — красивая и изящная.
Марина…
Неприятное имя какое-то.
Не мог кого-то поприличнее найти?
— Лиз, а почему ты не говорила, что папа тебя тоже звал кататься? — спрашиваю я.
— А зачем? — удивляется дочь. — Я же все равно не поехала. Это он тебе сказал, да? Вы что, наконец-то начали разговаривать друг с другом?
— Так. Перекинулись парой фраз.
Я почему-то не хочу говорить Лизе, что нам с Сафоновым теперь придется работать вместе. Непонятно, как она это воспримет.
Когда мы разводились, Лиза переживала это очень тяжело, но никогда не говорила обычных для ребенка в такой ситуации фраз: «хочу, чтобы вы с папой снова были вместе», «хочу, чтобы мы опять были одной семьей».
Наоборот, в самую первую неделю, когда Сафонов съехал наконец на другую квартиру, Лиза пришла меня обнять перед сном и тихо сказала:
— Так лучше.
— Что лучше? — спросила я бессмысленно.
— Лучше, чем когда вы с папой все время ругались.
Я чудом не разревелась. Обняла ее крепко и так же тихо сказала:
— Да, зайка. Так и правда лучше.
Ревела я уже потом, когда Лиза уснула. И в этот день, и на следующий день, и еще месяц точно.
Наверное, дочка это замечала. Может, поэтому первый год она с Сафоновым общалась очень неохотно.
Но потом и я успокоилась, и ее подростковый кризис прошел — в общем, все стало легче. Сафонов тоже не сидел без дела: он активно интересовался ее школьными делами, ее увлечениями, и дочка оттаяла. Они стали ближе, стали чаще созваниваться. С папой Лиза проводила выходные, часто уезжала к нему на каникулы, он возил ее в Турцию и в Испанию, а на окончание школы подарил маленькую квартиру-студию.
Сафонов — хороший отец. Это факт.
Но еще один факт, что таким хорошим он стал только после развода. До этого дочь была исключительно на мне, а его делом было зарабатывать деньги и подниматься по карьерной лестнице.
Еще одна причина, почему у нас все поломалось.
— Мам?
— Да, прости, — спохватываюсь я. — Что ты сказала?
— Неважно, — обиженно бурчит Лиза. — Ты меня все равно не слушаешь.
— Я просто устала, зайка. После перелета всегда такое чувство, что ты как вареный.
— У меня нет такого чувства, — возражает Лиза. — Мы когда в Испанию летали, я в этот же день на море пошла и купалась.
