Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 4 из 17
Это он знал точно.
Знал и сделает.
***
Под утро пошёл снег.
Не настоящий — мелкий, мокрый, скорее дождь который не совсем понял что делает. Он таял едва касаясь земли, оставляя на хвое тонкий белёсый налёт который исчезал через несколько минут. Но воздух от него изменился — стал плотнее, тяжелее, с тем особым запахом которого нет ни у чего кроме первого снега.
Родин проснулся от этого запаха.
Лежал и слушал снег. Он падал тихо — тише дождя, тише всего.
Ковальчук уже не спал — сидел в той же позе что и вчера вечером, опираясь спиной о склон оврага и смотрел на снег. Что он думал — было неизвестно. Лицо у него в такие моменты становилось совсем простым, почти пустым — не от отсутствия мыслей, а от их избытка, когда всё уходит внутрь и снаружи не остаётся ничего.
Они смотрели на снег вместе, молча, несколько минут.
Потом Ковальчук тихо сказал — не к Родину, скорее к снегу или к себе:
— Рано в этом году.
Родин не ответил. Его слова не требовали ответа.
Дёмин проснулся когда уже совсем рассвело. Сел, посмотрел на белёсый налёт на хвое — и на лице его появилось выражение которое Родин увидел впервые за два дня. Не радость и не тревога — что-то среднее, что бывает когда видишь знакомое в незнакомом месте. Наверное, в деревне под Воронежем первый снег выглядел примерно так же. Наверное, мать выходила смотреть. Наверное, куры не знали что делать.
Петров снег не заметил — или заметил, но не показал виду. Он уже перематывал портянки, согнувшись над ногами с сосредоточенностью человека который делает хирургическую операцию.
Они поели последнее что было. Немного. А затем они отправились дальше.
Конец третьей главы.
Глава 4
Болото появилось раньше чем Родин ожидал.
Он знал что оно будет — карта в голове говорила ему, где нужно взять левее или правее, где и что обойти и так далее. Но карта в голове — это одно, а болото в октябре — другое. Оно и не выглядело как болото должно выглядеть в воображении — тёмная вода, камыш и очевидная опасность.
Оно выглядело как лес, который был немного другим — деревья реже, под ногами не мёрзлая земля а что-то другое, слегка пружинящее, а трава — особая, длинная, жёсткая и рыжая — какой не бывает на сухом месте.
Родин остановился и стоял несколько минут.
Он щупал ногой почву — осторожно, перенося вес постепенно. Держала. Но не так как должна была это делать. Здесь была граница — невидимая и нечёткая, которую нужно чувствовать а не видеть.
Пройти можно было. Примерно здесь — если держаться правее — там где деревья гуще и почва тверже под ними.
Нельзя.
Дёмин с его ногой — не получится. Если нога уйдёт в трясину — всё. И вытащить будет трудно, и его рана. Мокрая и холодная трясина в октябре это прямой путь к антонову огню.
Странно, но это словосочетание к Родину пришло само — просто всплыло в сознании. Он о нем не думал, думал он о том что будет с раной, а словосочетание пришло само, из медицинского знания которое тоже было где-то на подкорочке.
Нужно обойти.
Он посмотрел налево вдоль края болота. Лес там был реже, просматривался дальше и это было плохо. Правее — гуще, но там были овраги, поваленные деревья, бурелом.
Пару минут Родин стоял и думал. Нужно идти правее.
Он объяснил это жестом — просто показал направление. Ковальчук понял сразу. Дёмин — через секунду, посмотрев под ноги и почувствовав что почва здесь не такая, а Петров просто пошёл куда показали.
Обход занял три часа.
Это были тяжёлые три часа — не опасные, просто трудные. Бурелом был настоящий: деревья падали здесь один на другой, некоторые давно, их стволы уже осели в мох и мягко прогибались под ногой, других — недавно, свежо, с задранными корнями и торчащими сучьями. Нужно было лезть через, под, вокруг — без ритма, без удобного шага, каждый раз заново решая как пройти.
Родин шёл первым и прокладывал путь — выбирал где безопаснее, где можно наступить, где нельзя. Это было знакомое ощущение — он понял это не сразу, а постепенно, по тому как тело работало без лишних усилий. Читать препятствие, выбирать оптимальный маршрут через — это было не навык выживания, это было что-то профессиональное. Может, из времени до армии. Может, из детства в Малых Ключах.
Он не знал. Это просто работало.
Дёмин шёл сложнее всех. Это было видно по тому как он подходил к каждому препятствию — останавливался перед ним на секунду дольше, чем нужно для оценки. Думал как преодолеть с одной рабочей ногой. Можно ли перелезть. Обойти, если есть другой путь. Или подлезть под. Жердь была неудобна в буреломе и постоянно цеплялась за что—то и застревала. Дёмин несколько раз брал её поперёк и перебрасывал через ствол, потом перелезал сам и подбирал с другой стороны.
Родин видел это но не предлагал помощь. Знал что Дёмин не возьмёт — не из гордости, а из того особого крестьянского расчёта: справлюсь сам — значит справлюсь сам. Помощь нужна когда уже самому не вмоготу.
Петров помогал Дёмину. Это получилось само — без слов, без предложения. Просто в какой-то момент Петров оказался рядом и взял жердь когда нужно было, подставил плечо когда Дёмин перелезал через особенно высокий ствол.
Дёмин принял это спокойно. Они просто шли рядом и это было уже отдельная маленькая система внутри их четвёртки.
Ковальчук шёл замыкающим. Его шаг был лёгок. При его росте и опыте бурелом был просто бурелом. Он перешагивал большую часть препятствий или перелезал через них с той механической обстоятельностью которая была в нём во всём.
На краю бурелома, уже у чистого леса, Дёмин остановился.
Не упал — просто остановился и стоял, опираясь на жердь двумя руками, смотря в землю. Дышал глубоко, ровно — он умел дышать правильно, это Родин заметил ещё вчера. Не часто и поверхностно когда боль, а наоборот — медленно, с усилием, как будто дыхание было инструментом а не просто функцией.
Родин остановился рядом.
Через минуту Дёмин выпрямился — медленно, по частям, сначала спина, потом плечи — и сделал шаг вперёд.
Они вышли из бурелома в чистый лес, и он принял их обратно в свою тишину — ровный, берёзовый, без поваленных деревьев, с мягкой землёй.
Идти стало гораздо легче — как будто переключили передачу.
Родин думал о Дёмине.
Думал что этот парень из тех кто не ломается — не потому что не чувствует боли, а потому что боль для него не аргумент. Не доказательство того что надо остановиться. Это редкое качество и оно не воспитывается — оно или есть или нет. Откуда оно в нём — в его двадцати годах, Родин не знал. Может, он таким просто родился, может из—за матери, а может в Воронеже все такие.
Вспомнив о матери Дёмина, он подумал вот о чем.
О том что она не знала где сейчас сын и что с ним. Может, уже пришла бумага — «пропал без вести», это котёл, а из него писали именно так. Может, не пришла. А может, она ходит в огород каждый день и разговаривает с курами и ждёт.
Этого знания, что с ней — у Родина не было. Карта в голове не содержала деревни под Воронежем и одной женщины в огороде.
Он подумал что хорошо бы было — если бы Дёмин вышел. Вернулся. Чтобы мать его увидела.
Это было похоже на сентиментальность. А затем в его голову пришла мысль, что на войне в октябре сорок первого, в окружении, с тремя людьми за спиной — позволить себе немного сентиментальности, наверное, не преступление.
***
Они шли.
К середине дня их небольшой отряд оказался возле дороги.
Она была грунтовая, разбитая — видно что недавно по ней ходила техника. Глубокие следы широких шин в раскисшей земле, кое-где гусеничные отпечатки. Всё это уже размыто дождём, оплывшее по краям — значит, не сегодня и не вчера. Дня три, может четыре.
Родин смотрел на дорогу долго.
С одной стороны — дорога это риск. Открытое место. Если идёт патруль — некуда деться быстро, только в лес, и с Дёминым это не быстро. С другой стороны — дорога это направление. Дороги здесь идут вдоль, а не поперёк — и если эта идёт туда куда им нужно, то держаться её краем, в лесу, быстрее чем ломиться через чащу.
Он оценил следы. Немецкие — это точно. Характерная ширина колеи, характерный рисунок протектора который он видел раньше и который тело идентифицировало автоматически. Значит, дорога использовалась немцами. Значит, по ней могут идти снова.
Перейти и уйти в лес с той стороны — там, судя по карте в голове, открытой местности меньше.
Это был правильный вариант.
Он показал, что нужно перейти быстро, не по одному, а вместе.
Миновали дорогу за двадцать секунд.
Ковальчук замыкал, оглядывался. Никого. Дорога была пустой в обе стороны насколько хватало взгляда.
Лес с той стороны принял их сразу.
Привал устроили через час после дороги — в низине между двух пологих холмов, защищённой от ветра. Место хорошее. Дёмин лёг на спину не дожидаясь разрешения — просто лёг, как ложится очень усталый человек.
Родин присел рядом и посмотрел на его ногу.
Плохо. Хуже чем вчера вечером — повязка мокрая насквозь, от бурелома и снега и просто от ходьбы по сырому лесу. Края раны под тряпкой он не видел, но знал какие они. Такие раны не ждут. Они делают своё пока ты идёшь и думаешь о другом.
Нужна была нормальная помощь. Сегодня.
Он думал о том что знал из карты — примерно в трёх километрах к северо-востоку должна была быть деревня. Большая по местным меркам — домов двадцать, может тридцать.
Была ли там немецкая позиция? Нет, ее там быть не должно. Слишком маленькая, слишком в стороне от основных маршрутов. Могли быть свои. Окружённые несколько групп, таких как они сами, стягивались к этому направлению.
А могло не быть никого.
Он подумал что идти туда — риск. Подумал что не идти — тоже риск. Взвесил одно с другим.
Три километра — это час. Может меньше если идти напрямик.
Родин встал и посмотрел на Ковальчука. Тот смотрел уже смотрел на него и ждал, что он скажет. Он умел ждать решения, не торопил, не предлагал своего раньше времени. Это была одна из его черт которую Родин успел оценить за два дня.
Родин вкратце объяснил, что на северо-востоке располагается деревня в трех километрах отсюда.
Ковальчук посмотрел в ту сторону. Подумал немного и молча кивнул.
Они встали и пошли в нужном направлении.
***
Деревня была.
Восемнадцать домов, не тридцать — карта в голове немного ошиблась. Но не суть. Главное, деревня была, а все остальное не так важно.
А еще сразу было понятно, что в ней есть люди. Это было понятно по дыму, который выходил из печных труб
Родин вышел к деревне один — остальных оставил в лесу, метрах в двухстах. Обошёл с края, посмотрел. Следов немецкой техники у домов не было. У крайнего дома сидел на завалинке старик в тулупе. Он просто сидел и смотрел в ничто с тем особым стариковским взглядом, когда смотришь не на что-то конкретное а просто смотришь потому что привык.
Родин вышел из леса открыто — без оружия в руках.
Старик повернул голову и посмотрел на него без испуга. Видно, видал уже всяких — лес вокруг полон был такими как Родин, это чувствовалось.
— Немцы здесь были? — спросил Родин тихо.
— Проехали три дня назад, — ответил старик. — Не останавливались.
— Свои есть?
Старик помолчал. Потом сказал:
— Есть. Во втором доме от края. Их там человек семь. Военфельдшер с ними.
Военфельдшер.
Родин стоял секунду с этим словом.
— Спасибо, — сказал он.
Старик кивнул и снова посмотрел в ничто.
Родин вернулся к лесу за своими.
Пока они шли к деревне — последние двести метров, по открытому полю — Родин смотрел на них со стороны.
Четыре человека. Один шёл с жердью и без жалоб. Один шёл замыкающим и смотрел назад каждые тридцать секунд — привычка замыкающего. Один шёл молча и немного отдельно как всегда, но уже не так далеко отдельно как в первый день.
И он сам. Впереди. Без памяти, без истории, с чужой картой в голове.
Три дня назад он лежал один в лесу и не знал кто он такой. Сейчас он вёл троих людей к деревне где был военфельдшер.
Он думал — может быть, вот это и есть кто он такой. Не документы, не Малые Ключи, не военный билет. Вот это — идти впереди и выводить.