Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 5 из 17
Возможно, так и было, кто знает?
На войне ни в чем нет точной уверенности.
Но одно Родин знал точно, если в доме действительно окажутся свои и среди них есть Военфельдшер, то им помогут.
Обязательно помогут.
Конец четвертой главы.
Глава 5
Дом был второй от края — как и сказал старик.
Родин подходил к нему медленно, с той осторожностью, которая за четыре дня в лесу стала почти рефлексом — не страхом, а именно рефлексом, как например привычка смотреть под ноги когда идешь по мокрому асфальту.
Он шёл чуть впереди остальных, и остальные члены отряда его не обгоняли. Так уже устроилось само — без разговоров, без договорённостей. Просто порядок, который возникает из того, что люди знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не объяснять.
Они знали друг друга всего несколько дней, но война сильно меняет временные рамки.
Дом был крепче соседних — бревенчатый, с закрытыми ставнями и с трубой из которой шёл дым. Плотный, живой, настоящий. Печь топилась давно и хорошо. Это было первым хорошим признаком.
Перед крыльцом в земле было несколько отпечатков сапог — размытых, но различимых. Советские сапоги, не немецкие. Размеры разные. Ходили сюда из нескольких мест. Следы шли с разных сторон, пересекались у крыльца.
Значит, не один человек и не первый день.
Родин поднялся на две ступени и постучал — негромко, тремя ударами.
За дверью была тишина секунд пять. Потом до его слуха донеслись какие-то движения. Половица скрипнула. Кто-то подошёл к двери изнутри и встал у неё. Родин почувствовал это по тому как изменилось молчание. Молчание пустой комнаты и молчание человека стоящего у двери — разные вещи.
— Кто? — поинтересовались с другой стороны двери.
Голос явно был женским. Молодой, но не испуганный, а скорее сдержанный.
— Капитан Родин. Четвёртая танковая. Нас четверо, один раненый.
Пауза была недолгой, в вслед за ней, дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Невысокая, лет двадцати пяти, может чуть больше. Тёмные волосы убраны назад, лицо усталое, но не измученное, что само по себе, разные вещи. Усталость можно перетерпеть, измученность — совсем другое. На ней был халат поверх гимнастёрки — серый, застиранный, с бурыми пятнами на рукаве которые уже не отстирать. Сумка медицинская стояла у стены за её спиной и была раскрыта.
Видимо, ей пользовались недавно.
Военфельдшер.
Она посмотрела на него прямо, оценивающе и без суеты. Потом перевела взгляд за его плечо — на Дёмина с жердью, на Ковальчука, на Петрова.
— Заходите, — сказала она. — Раненый где?
— Вот, — Родин кивнул на Дёмина.
Она посмотрела на молодого паренька с тем профессиональным взглядом, в котором нет ничего личного — только информация. Нога, жердь, как идёт, как держит корпус. Секунды три.
— Садись сюда, — сказала она Дёмину — не грубо, просто без лишних слов. — Остальные тоже заходите.
Внутри было неожиданно тепло. После четырёх дней леса тепло ощущалось почти физически — как что-то плотное и обволакивающее. Родин остановился в дверях на секунду просто чтобы принять это. Тело реагировало раньше головы — напряжение в плечах, которое накапливалось дни, немного сдвинулось на задний фон. Совсем немного, но заметно.
Комната была большой по деревенским меркам — две лавки вдоль стен, стол и печь. На полу — соломенные подстилки, на них лежали и сидели люди. Родин считал автоматически: один, два, три, четыре, пять.
Пятеро. Ещё двое у стены — один спал, другой смотрел в потолок с тем взглядом которым смотрят, когда смотреть больше некуда.
Итого семь — как и сказал старик.
Разные — по возрасту, по виду. Пехота, судя по петлицам. Один был артиллерист. Один — без петлиц вообще, в разодранной гимнастёрке которую латали дважды. Все измотанные, но не сломанные. Люди в котле после третьей недели — это видно сразу. В них есть что-то, что очень сложно описать словами. Первая паника прошла, отчаяние тоже как-то переварилось, осталась только тихая упрямая воля идти дальше потому что это единственное что имеет смысл.
На Родина и его людей смотрели — без враждебности и радости, а просто оценивающе. Чужие пришли — кто такие, что умеют, звание, возраст.
Этот взгляд Родин определил сразу. Он и сам так на всех смотрел.
Военфельдшер уже сидела рядом с Дёминым и разматывала повязку — быстро, но осторожно. Дёмин сидел прямо и смотрел куда-то в стену, не на ногу. Это был его способ терпеть — не смотреть на то что болит.
Родин пристроился на краю лавки у стены и просто сидел. Позволил себе просто сидеть — первый раз за четыре дня. Это требовало некоторого усилия. Тело за четыре дня привыкло к движению, к постоянной лёгкой готовности двигаться дальше или прятаться, и теперь не вполне понимало что от него хотят. Он положил руки на колени и закрыл глаза.
Ковальчук встал у стены, как всегда, немного отдельно. от остальных. Петров сел на пол у двери, подтянув колени к груди. Маленький, в этой позе он выглядел особенно молодо — почти мальчиком. Восемнадцать лет в большой комнате среди чужих взрослых людей.
Один из лежавших на полу — немолодой, с перебинтованной рукой — приподнялся на локте и посмотрел на Родина.
— Откуда? — спросил он, просто так. Скорее всего, чтобы начать разговор.
— С востока, — ответил Родин. — Четыре дня.
— Видели что-нибудь?
— Поляну с немецким грузовиком. Болото. Дорогу с немецкими следами, трёхдневной давности.
Тот кивнул и задумался, видимо переваривая полученную информацию.
— Патрули?
— Ни одного.
Это вызвало лёгкое движение в комнате — люди переглянулись, не все, но несколько точно. Хорошая новость. В котле хорошие новости весят много, даже маленькие.
— Мы здесь второй день, — сказал немолодой. — До этого шли от Ельни. Восемь дней.
Восемь дней. Родин ничего не сказал. Восемь дней из-под Ельни — это значит они видели то что было на западном фланге котла. Там было хуже. Это он знал точно. Эти странные знания на "подкорке", которые часто возникали у него в сознании и не давали покоя. Там немцы стянули больше сил, там плотность была выше, там выходили группами по ночам и не все они возвращались.
Многие не возвращались...
Восемь дней — и они здесь, живые и относительно целые. Это значило что они умели идти и умели выживать.
Военфельдшер работала молча. Родин смотрел на неё краем глаза — не пристально, просто наблюдал. Она разматывала повязку без спешки, но и без лишних движений — каждое движение было точным и нужным. Видно что делала это много раз.
Когда повязка сошла, она осмотрела рану. Потом что-то тихо произнесла под нос. Это было не какое-то определенное слово, просто звук, но было в нем что-то такое, что Родину не понравилось.
Дёмин всё так же смотрел в стену.
— Больно? — спросила военфельдшер.
— Терпимо, — ответил он.
— Терпимо это как?
— Так, как и сказал, — Дёмин пожал плечами.
Она посмотрела на него коротко — не на рану, а именно на паренька.
Этот взгляд был другой — не медицинский, а просто человеческий, после чего вновь вернулась к ране.
— Четыре дня?
— Ага, - кивнул Дёмин.
— Шёл?
— Как мог.
— Понятно, — коротко произнесла она, а затем встала и взяла свою сумку, после чего начала в ней копаться, доставая изнутри все нужное.
Вскоре, она приступила к ране.
Дёмин на этот раз закусил губу. Значит, не просто больно, а очень больно. Когда человек который умеет терпеть всё—таки закусывает губу, это в первую очередь говорило о том, что все очень серьезно.
Родин смотрел на это и думал о том, что правильно сделал, что пошёл к деревне сегодня, а не завтра.
Завтра могло быть поздно. Не в смысле смерти, нет Дёмин бы не умер, но заражение делало своё тихо и терпеливо, и к тому моменту когда начнешь это осознавать — будет уже поздно.
Решение идти сюда было правильным.
Это было приятно — не потому что он хотел быть правым, а потому что это значило что его карта в голове "работает". Он мог на нее полагаться, и делать это можно было и завтра и вообще...
Начало темнеть. Октябрь не давал много дневного света, и сегодняшний день не был исключением. В комнате горела одна свеча, и длинных теней, что появлялись из-за ее свечения в комнате, было больше чем самого света.
Родин сидел и слушал.
Комната была тихой, но живой. Дыхание людей, потрескивание печи, звук ветра. Кто—то во сне перевернулся и вздохнул. Военфельдшер работала с Дёминым. Ковальчук у стены смотрел в окно.
Петров не спал. Родин это почувствовал — то же ощущение что и в овраге ночью. Незримое напряжение бодрствующего человека. Он сидел у двери, подтянув колени, и смотрел на военфельдшера. Не так как смотрят на красивую женщину, и не так как смотрят на врача. Как—то иначе. Родин не мог определить точно. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, что не выражается словами у восемнадцатилетнего.
Может, она напоминала ему кого—то.
Может, он просто никогда не видел как делают такую работу — спокойно, уверенно, без страха.
Военфельдшер закончила с повязкой и завязала. Сказала что—то Дёмину — тихо, Родин не расслышал.
Паренёк кивнул. Она поднялась и убрала инструменты в сумку — методично, каждый предмет на своё место.
Потом она подошла к Родину.
Встала перед ним и посмотрела на него с тем же прямым, оценивающим взглядом. Не агрессивным, просто взглядом человека который не привык зазря тратить, как своего, так и чужого времени.
— Вы командир? — спросила она.
— Да.
— Как дальше пойдёте?
— На север. Там коридор.
— Когда?
— Завтра утром, — сказал Родин.
Она кивнула. Это было согласие — не формальное, а настоящее. Как будто она тоже взвесила варианты и пришла к тому же выводу.
— Меня зовут Старцева, — сказала она. — Надежда Старцева. Военфельдшер.
— Родин.
— Я знаю. Вы сказали у двери.
Пауза. Она всё ещё стояла перед ним.
— Здесь семь человек, — сказала она. — Трое не могут идти быстро. Один вообще едва ходит — нога сломана, это не осколок, это перелом. Плохо срастается.
— Я понял.
— Вы говорите что знаете про коридор.
— Да.
— Откуда?
Родин на секунду остановился. Это был тот вопрос который он не мог ответить честно — не потому что хотел скрыть, а потому что честный ответ звучал бы странно. Потому что просто знаю, карта в голове, откуда не помню — это не тот ответ который нужен человеку который стоит перед тобой с семью ранеными людьми и хочет знать стоит ли тебе доверять.
— Из разведданных которые были до окружения, — сказал он. — Я помню примерную диспозицию.
Это было не совсем ложью. Это была версия правды, которую можно было объяснить.
Старцева смотрела на него ещё секунду. У неё был взгляд человека который умеет читать людей — не как умение из книжки, а как навык из практики. Хорошая черта для военфельдшера.