Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 6 из 17
— Хорошо, — ответила она, после чего повернулась и ушла к своей сумке.
Родин посмотрел ей вслед.
Надежда Старцева. Военфельдшер. Двадцать пять лет, может чуть больше. Здесь с семью людьми, двое из которых едва ходят. Уже второй день в деревне — значит решение остаться здесь она приняла сама, и приняла его потому что двое едва ходили. Не бросила. Осталась.
Это говорило о ней больше чем любой разговор.
Ночь пришла плотная, беззвёздная — небо было такое же как всё утро, только теперь чёрное вместо серого. Ветер к вечеру усилился и тихонько перебирал ставни, ища щели.
Найдет — не найдёт, всё равно будет искать. Ветру в октябре нечего делать кроме этого.
Люди в комнате укладывались спать по—разному.
Пятеро из тех что пришли раньше — по-сложившемуся порядку—каждый знал своё место. Тот, что едва ходил — со сломанной ногой, лежал у стены, ближе к печи. Это было очевидно и правильно, поэтому никто не занимал это место.
Раненый с перевязанной рукой — у другой стены. Остальные — как придётся. Без споров и разбирательств. Люди которые несколько дней живут рядом — притираются не через разговоры, а через быт. Через то как укладываются и встают, через то сколько места занимают, через то как молчат.
Дёмин улёгся на лавку — медленно, осторожно устраивая ногу. Лёг и закрыл глаза почти сразу. Нога его болела — Родин это знал, но тело требовало сна сильнее чем боль требовала внимания. Молодые умеют так засыпать несмотря на боль. Может, это тоже своего рода защита — тело умнее головы, знает что сейчас нужнее.
Ковальчук лёг не сразу. Долго сидел у стены, смотрел на огонь в печи. Дверца была приоткрыта и огонь делал тени живыми, двигая их по стенам. Что он думал — невозможно было сказать. Может, о Минске. Может, ни о чём конкретном, просто смотрел в огонь, потому что после долгого дня это лучше чем думать.
Петров в какой-то момент пересек комнату и устроился рядом с лавкой, где лежал Дёмин. Не вплотную, но рядом.
При этом, сделал это так тихо, что никто даже внимания на него не обратил. Просто пересел и так и остался, обхватив колени руками. Что-то в этом жесте было детское — не в плохом смысле, просто в человеческом. Человек всегда тянется к тому, с кем ему чуть спокойнее. Даже если не осознаёт этого.
Старцева не ложилась.
Она сидела у стола где горела свеча и писала что-то в маленькую тетрадку. Родин не знал что. Может, медицинские записи. Может, что-то другое. Люди которые ведут записи в таких условиях — особенные люди. Это требует веры в то, что запись будет иметь значение потом. Что она будет прочината. Что человека, кто ее писал услышат.
Родин сидел у стены и смотрел на всё это.
Комната была полна людей — одиннадцать человек, считая его самого и при этом была тихой. Тишина людей которые устали и знают что завтра снова нужно идти. Это особая тишина — не мёртвая, а просто экономная. Слова стоят сил, а силы нужны завтра.
Он думал о том что изменилось за четыре дня.
Утром первого дня он лежал один в лесу, не знал кто он такой, не знал где он. У него было имя в военном билете и пустота там где должна быть жизнь. Вот и всё.
Сейчас он сидел в тёплой комнате, в которой спали и дышали одиннадцать человек — и часть из них завтра пойдут за ним. Не потому что он приказал. Потому что он знает куда идти.
Этого пока хватало.
Свеча догорела — без предупреждения, просто в один момент была и в следующий момент её не стало. Старцева закрыла тетрадку в темноте, по памяти и легла.
В комнате стало совсем темно — только слабое мерцание из щели печной дверцы. Огонь там ещё жил, просто тихо, уже не для тепла а просто потому что дрова ещё не догорели.
Родин лёг на пол — места на лавках не было, и он не стал претендовать на них Подложил под голову скатанную шинель и закрыл глаза.
он слушал комнату.
Дыхание. Все одиннадцать человек дышат по-разному. Ровное, глубокое и чуть хрипловатое у того — с перебинтованной рукой. Лёгкое, почти неслышное у кого-то у стены. Дёмин дышал ровно. Всё-таки уснул несмотря на ногу. Ковальчук тоже — его дыхание было узнаваемо. Петров...
Петров не спал. Опять.
Родин слушал.
Петров лежал тихо, но не спал. То особое напряжение бодрствующего человека — оно было и сейчас. Что он думал, о чём — неизвестно. За четыре дня он не сказал почти ничего, и это молчание было уже не просто характером. Это было что-то другое. Что-то запертое.
Родин думал — может, оно само откроется. Когда человек готов, слова сами приходят. Такие замки насильно не вскрывают. Можно только дать время и не делать вид что ничего нет.
Он оставил эту мысль и перешёл к другой.
Думал о завтрашнем маршруте. Утром нужно было выйти раноутром. Не потому что темнота лучше — просто рассвет это момент когда патрули сменяются и внимание рассеяно. Это знание тоже было у него где-то на подкорочке.
Теперь их не четверо а больше. Одиннадцать. Это всё меняло. Одиннадцать человек идут медленнее чем четверо, шумят больше и прятататься будет гораздо труднее. Двое с плохими ногами — Дёмин и тот со сломанной. Двое в принципе медленные по состоянию. Остальные — боеспособны, настолько, насколько можно быть боеспособным после трёх недель в котле.
Он думал о маршруте. Северо-восток первые два километра, потом взять левее, обойти холм который карта обозначала как открытый с запада. Потом опушка— длинная и километра три идти по ней краем. Там немецкий разъезд был три дня назад, по следам на дороге. Три дня — значит могут быть снова. Значит, идти быстро и не задерживаться.
Потом ещё два километра лесом — густым, удобным, а там уже граница коридора. Там должна быть брешь. Там — выход.
Должен быть.
Это слово — «должен» — остановило его на секунду. Карта в голове говорила «есть». Но карта в голове не обновлялась в реальном времени. Она была статичной — слепок того что он когда-то знал. За четыре дня что угодно могло измениться. Немцы двигали позиции. Корректировали линию. Затягивали узлы в котле.
Он знал что коридор был. Он не знал наверняка что коридор есть сейчас.
Это была честная мысль и он её принял, не стал загонять вглубь. На войне нет гарантий. Есть только лучшие и худшие варианты, и ты выбираешь лучший из того что имеешь. Коридор — лучший вариант. Всё остальное хуже. Значит, идёшь туда.
Он перестал думать о маршруте — не потому что закончил, а потому что на сегодня было хватит. Остальное утром.
Он закрыл глаза.
Огонь в печи догорал тихо. Ветер перебирал ставни.
Одиннадцать человек дышали в темноте.
Утро пришло раньше чем казалось — или он проспал глубже чем думал. Такое бывает когда первый раз за несколько дней спишь в тепле. Тело берёт своё.
Родин открыл глаза и в первую секунду не понял где он. Потолок был деревянный — другой, не тот что в первой деревне, — и запах другой, много людей в одной комнате.
Потом память вернулась. Деревня. Второй дом. Одиннадцать человек.
Было ещё темно, но не полностью — за ставнями угадывалось предрассветное серое небо. Четыре часа утра, может пять.
Он поднялся.
Старцева уже не спала — сидела у погасшей свечи и смотрела в стол. Или думала. Трудно было сказать. Когда она услышала что Родин встаёт — повернулась и посмотрела на него.
Ничего не сказала. Он тоже.
Родин подошёл к окну и осторожно приоткрыл ставень — на два пальца. Двор был пустой. Трава в инее — первый настоящий иней, а не просто роса. Значит ночью было холодно, градуса три-четыре. Следов на дворе свежих не было — только их собственные, вчерашние.
Родин закрыл ставень и повернулся к комнате. Старцева смотрела на него.
— Выходим утром, — сказал он тихо. — Как рассветёт.
Она кивнула.
— Нога? — спросил он.
— Обработана. Ходить сможет, но не быстро.
— Быстро не нужно. Нужно ровно.
Она кивнула снова — не соглашаясь с ним, а подтверждая что поняла. Разница была небольшой, но была.
Родин сел обратно и стал ждать рассвета.
Пока ждал — думал о Старцевой.
Не о ней лично, а о том что она делает здесь. Семь человек, двое еле ходят, у одного сломана нога. Она могла уйти. Одна. Без них.
Не ушла.
Это требовало либо особого человека, либо особого понимания своего места. Или и то, и другое вместе.
Родин подумал что второе вероятнее. Особый человек это слишком красиво и слишком редко. Понимание своего места — это то что воспитывается и выбирается. Она выбрала остаться потому что она фельдшер и эти семь человек — её.
Комната начинала просыпаться . Медленно, как просыпается всё живое. Сначала кто-то перевернулся. Потом кашель. Потом тихое движение у стены.
Ковальчук встал без звука, как всегда, и подошёл к Родину. Встал рядом молча. Смотрел в окно хотя ставень был закрыт. Просто стоял рядом, и в этом «рядом» было что-то спокойное. Человек который понимает что сейчас нужно просто стоять рядом и ждать.
Дёмин проснулся тихо — так же как засыпал, плавно, без рывка. Сел, посмотрел на ногу. Просто взглянул, не трогая, а потом поднял взгляд и увидел Родина у стены.
— Уходим? — спросил он тихо, чтобы не разбудить остальных.
— Скоро, — ответил Родин. — Как нога?, — Нормально.
Пауза.
— Терпимо, — произнес Дёмин, Поправив самого себя. — Хуже чем вчера. Но ходить можно.
Это была честность без жалобы. Родин принял её именно так.
— Старцева сказала — держать сухой насколько возможно. Сегодня постараемся.
Дёмин кивнул.
Больше они об этом не говорили.
***
Выходили в шесть утра — ещё в темноте, но уже с тем серым предрассветным светом который даёт ориентиры не хуже фонаря если знаешь куда и на что смотреть.
Теперь их было одиннадцать.
Родин это почувствовал сразу — не количеством, а весом. Одиннадцать человек двигаются иначе чем четверо. Больше звуков, больше случайных движений, больше мест где цепочка может разорваться или замедлиться.
Это не плохо — это просто по-другому, и к этому нужно приспособиться.
Он шёл первым. За ним — Дёмин, потом Петров. Старцева шла в середине — по её собственному решению, она встала туда сама, поближе к тем кто двигался медленно. Сзади шел Ковальчук — замыкающим, как всегда.
Остальные семеро распределились между ними — по-своему, по какому-то негласному порядку, который сложился за ночь. С перевязанной рукой шёл рядом с артиллеристом. Со сломанной ногой шёл с самодельным костылём, сделанным ещё до них, крепким и с перекладиной из берёзовой ветки. Двигался медленно, но ровно, с той же экономией усилий которая была у Дёмина.
Люди которые долго терпят — начинают двигаться одинаково.
***
Лес принял их без церемоний.
Первые полчаса шли молча — и это было правильно, утреннее молчание, когда тело ещё не совсем проснулось и слова кажутся лишними. Туман стелился низко, деревья выступали из него медленно, один за другим, как будто лес строился прямо перед ними по мере движения.
Родин думал о маршруте.
Два километра на северо-восток — там открытый холм, его нужно обойти слева. Потом опушка — длинная, три километра, идти по ней в лесу, не выходя. Там был разъезд три дня назад — может быть снова, может нет. Потом ещё два километра лесом, и там — коридор.
Должен быть.
Он поймал себя на этом «должен» и снова отложил его в сторону. Сейчас это слово не помогало. Думать о том чего не знаешь — пустая трата времени, думать о том что перед тобой — полезная.
Перед ним был лес. Мокрый, тихий, октябрьский.
Он шёл, а за ним остальные.
Примерно через час Старцева догнала его — не нарушая строя, просто ускорилась на несколько шагов и пошла рядом.
— Соболев к полудню начнёт замедляться, — произнесла она. — Его нога не выдержит такого темпа. Надо планировать остановку.
— Соболев это тот, что со сломанной ногой? - спросил Родин и его собеседница молча кивнула.
Он задумался.
— В полдень будем на опушке, — ответил Родин. — Там остановимся.
— Хорошо.
Она секунду помолчала, а затем спросила:
— Вы всегда так идёте? Первым?