Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 9 из 17
— Да.
Ковальчук промолчал.
— Под Минском нас было двенадцать когда выходили, — сказал он. — К девятому дню — восемь, — он сделал паузу. — Четверо отстали. Двое — сами. Двое — нет.
Родин не спросил как. Это был тот разговор который нужно слушать, а не вести.
— Командиром у нас был лейтенант, — продолжал Ковальчук. — Молодой, как ваш Воронов, — небольшая пауза. — Хороший был командир. Шёл первым. Думал за всех, — снова пауза. — На восьмой день его убили. Случайно. Патруль. Мы его не услышали. Он шёл впереди.
Родин слушал.
— Остальные дошли, — сказал Ковальчук. — Восемь человек. Я вёл последние полтора дня, — Он помолчал. — Я не командир. Я механик-водитель. Но больше некому было.
— Дошли, — сказал Родин.
— Дошли, — повторил Ковальчук. Это слово он произнёс с той особой интонацией которую Родин уже слышал — когда «дошли» означает и радость и потерю одновременно, и ни то ни другое не перевешивает.
Помолчали.
— Я пойду в авангарде с вами, — сказал Ковальчук. — Если не против.
— Не против, — ответил Родин.
Ковальчук кивнул. Замолчал. Больше не говорил ни о Минске, ни о лейтенанте, ни о восьми людях. Просто стоял рядом и смотрел как рассветает.
Родин думал о том что Ковальчук сказал ему это не случайно. Не ради разговора, не от одиночества. Он сказал это потому что посчитал нужным — чтобы Родин знал. Чтобы командир знал кто стоит рядом и что он умеет.
Это был его способ представиться по-настоящему. Не имя, не звание — история.
Родин понял это. И принял.
В шесть утра, ещё в темноте, поляна ожила.
Люди поднимались — без команды, просто потому что было время. Этот внутренний счётчик который работает у людей прошедших через котёл. Тело само знает когда нужно вставать и идти.
Родин стоял в центре поляны и наблюдал.
Дёмин вышел из дома — сам, без помощи, с жердью. Шёл осторожно — чуть медленнее чем вчера. Нога после обработки Соколова, после ночи в тепле — держала. Лучше чем должна была, если честно. Это было в нём — это упрямство тела которое отказывается сдаваться раньше времени.
Петров вышел следом за Дёминым. Встал рядом с ним — как вчера вечером на поляне. Они оба смотрели в лес — туда, куда им предстояло идти.
Громов — тот со сломанной ногой — вышел с костылём и остановился у дерева. Он смотрел прямо. Выражение у него было такое, каким бывает у человека который принял решение — не внутри себя принял, а уже полностью, когда обратного пути уже не было.
Старцева вышла последней. Сумка медицинская на плече. Халат убран, гимнастёрка, ремень, всё застёгнуто. Она посмотрела на Родина и он молча кивнул.
Подошёл Воронов
— Готовы? — спросил он.
— Готовы, — ответил Родин.
— Ваши в авангарде?
— Мы с Ковальчуком. — Родин кивнул в сторону Ковальчука. — Он знает что делать.
Воронов встретился взглядом с Ковальчуком и тот молча ему кивнул.
Воронов кивнул кивнул в ответ.
— Тогда выходим, — произнес он и они пошли.
Тридцать человек вытянулись в цепочку — длинную и медленную. Родин шёл впереди. За ним — Ковальчук. За ними — остальные.
Лес их принял.
Родин шёл и слышал за спиной тридцать пар шагов — разных, неодинаковых. Тяжёлые и лёгкие, ровные и прихрамывающие, быстрые и медленные. Тридцать людей — тридцать разных способов идти.
Он думал о маршруте. Семь километров. Коридор.
Думал о Ковальчуке который шёл рядом — и о лейтенанте который шёл первым под Минском и которого больше нет. Думал о том что это могло бы быть ему напоминанием — идущему первому. Но не было. Или было, но не как страх — как знание. Просто знание того что идти первым это значит принять это всё.
Он принял.
Лес был тихий. Утренний, холодный, с инеем на хвое.
Они шли.
Конец чшестой главы.
Глава 7
Коридор оказался не таким, каким он его представлял.
Родин думал, что будет что-то вроде прохода. Просвет в немецких позициях, пустое пространство шириной достаточной чтобы тридцать человек прошли, не задев ничего. Карта в голове рисовала именно это — брешь, дыру в кольце.
На деле брешь выглядела как лес. Просто лес, ничем не отличавшийся от предыдущих восьми километров. Те же берёзы, те же ели, та же мёрзлая земля под ногами с хрустящей коркой инея. Никаких указателей кроме самодельного — белая тряпка на палке, которую они оставили позади на поляне с советскими солдатами.
Разница была в другом.
Звуки.
На третьем километре от поляны Родин начал слышать то, что слышал только краем сознания всё последние дни — артиллерию с востока. Она была не слитным гулом, как в первый день когда он лежал в лесу один. Теперь отдельные выстрелы угадывались в общем гуле, и направление было чётким. Там, за лесом, за этим ельником и за открытым полем которое карта в голове обозначала как последнее препятствие — там шла настоящая работа. Наши держали рубеж. Стреляли в ответ, значит, живые. Значит, линия держится.
Он шёл и слушал эту артиллерию как музыку. Это было странное чувство — слушать стрельбу с облегчением, как слушают что-то давно знакомое.
Ковальчук шёл рядом — чуть сзади и правее, как все время это и делал. За пять дней расстояние между ними сократилось до привычного в полтора шага. Он умел держать дистанцию так чтобы быть рядом и не мешать. Это тоже было в нём — эта точность в мелочах, которая отличала хорошего механика-водителя. Водитель в танке знает как близко можно подойти к препятствию. Эта привычка оставалась и в лесу.
Тридцать человек шли цепочкой позади.
Родин не оборачивался. Незачем — он слышал их. По звукам шагов знал что цепочка держится. Жердь Дёмина — ровный стук, раз, два, раз, два, как метроном. Костыль Соболева — другой ритм, более тяжёлый и с паузой. Между ними — шаги остальных, разные и неодинаковые, но все движущиеся вперёд.
Тридцать человек.
Это число всё ещё не умещалось в нём так же естественно как три или четыре. Четверо — это было своё, привычное, понятное. Одиннадцать было уже другим, но понятным. Тридцать — это была армия. Маленькая, измотанная, без техники и почти без оружия армия, которая двигалась через октябрьский лес к своим позициям. Он шёл первым у этой армии и это требовало от него чего-то, что он ещё не успел полностью определить.
Карта в голове говорила — два километра до открытого поля, затем открытое пространство, потом лес и там уже граница. Там должны быть свои позиции. В этом лесу, который карта обозначала как безопасный.
Должны быть.
Это слово он давно перестал отрицать и все больше и больше начинал привыкать к нему.
***
На открытое поле вышли в начале второго.
Оно лежало перед ними широкое, серое, с примятой прошлогодней травой и редкими тёмными пятнами. Это были либо кусты, то ли что-то другое, разобрать было сложно.
Небо над полем стало ниже, чем над лесом, или так просто казалось, потому что деревья больше не держали его края. Горизонт появился плоский, туманный и октябрьский.
Родин остановился у края леса.
Стоял и смотрел на поле. Две сотни метров, может чуть больше. За полем — лес снова, тёмный, густой. Он знал что там. Но поле было открытым, и это было плохо.
Ковальчук подошёл и встал рядом, и посмотрел туда же.
Несколько секунд они стояли молча.
— Пробежать? — тихо пспросил Ковальчук.
Родин посмотрел на цепочку позади — на Дёмина с жердью, на Соболева с костылём. Пробежать. Дёмин побежит. Соболев — нет. И ещё двое из семёрки Старцевой, которые шли тяжело.
— Нет, — сказал Родин. — Пройдём.
Ковальчук кивнул. Это кивок означал — понял, принял, выполняю.
Родин оглянулся на цепочку и жестом показал — рассредоточиться. Не идти колонной, а развернуться в широкий строй, метров пятнадцать между людьми. Патруль или наблюдатель на другой стороне поля — если есть — меньше среагирует на одиночные фигуры чем на вереницу.
Это было из того потока знаний и карты. Знания которые были — ничего более.
Цепочка начала перестраиваться — медленно и неловко. Люди не привыкли к такому, но вс равно делали, ибо так было нужно.
Воронов что-то говорил негромко сзади — помогал.
Родин ждал пока все выровняются по фронту, а потом шагнул на поле.
Трава под ногами хрустела — сухая, примятая и мёрзлая. Она была твёрдой, почти каменной — первые настоящие морозы прихватили её за ночь. Ноги шли хорошо, без той тягучей сырости которая была в лесу. Он шёл ровно, не ускоряясь и не озираясь — с той особой равномерностью которая не привлекает внимания. Это тоже было знание тела. Откуда — не важно.
Поле молчало.
Где-то справа, далеко, артиллерия ударила три раза подряд — тяжёлые, низкие удары, с промежутком в несколько секунд. Потом тишина. Потом ещё один одиночный. Это было нормально. Это была война.
Он думал о том что сейчас там — за этим полем, за этим лесом. Там была линия. Живая, держащаяся, с людьми в окопах и артиллерией на позициях и командирами которые знали что делают. Там был порядок. Не идеальный, не спокойный — война не бывает спокойной, — но порядок. После шести дней котла это слово звучало почти как обещание чего-то настоящего.
Он пересёк поле за четыре минуты.
Остановился у кромки леса и обернулся.
Тридцать человек шли через поле — широкой цепью, по двое-трое в ряд. Дёмин шёл в середине — жердь, ровный шаг, голова поднята. Соболев шёл с левого фланга — медленно, но шёл. Рядом с ним кто-то из группы Воронова держался — не поддерживая, просто рядом, чуть медленнее чем мог бы идти сам. Казалось бы — ничего такого, но на самом деле, все по-другому, ведь иногда моральная поддержка, важнее физической.
Старцева шла в правой части цепи, ближе к Дёмину.
Петров шёл один — немного отдельно от остальных, как всегда, но уже не с тем закрытым напряжённым видом который был в первые дни. Просто шёл. Ровно, молча и вперёд.
Ковальчук замыкал — как всегда. Последним.
Всё было правильно.
Родин стоял и смотрел на них и думал о том что это поле они пройдут. Что они уже почти прошли. Что тридцать человек которые вышли из котла — это тридцать человек которые живы. Это было важно. Это было важно именно так — не как победа, не как достижение. Просто как факт, как что-то настоящее и весомое.
Живые.
Последним человек шагнувшим с поля в лес был Ковальчук. В этот раз, он замыкал а не шел в авангарде вместе с Родиным. Так решил он сам. Никто ему не приказывал. Просто, он знал что ему нужно было делать и делал это.
Поле осталось позади.
Лес за ним был другим.
Это Родин почувствовал сразу — не умом, а как-то физически, как чувствуют изменение давления или запаха воздуха перед грозой. Деревья были теми же — ели, берёзы, та же мёрзлая земля, те же пятна инея на хвое. Но что-то в самом воздухе было иным. Менее настороженным. Как будто лес перестал держать спину прямо и немного расслабился.
Потом он понял.
Запах.
Слабый, почти неуловимый — дым, но не тот сырой, горький дым деревенских пожарищ и горящей техники. Другой. Прелый, нежный, почти уютный — дым человеческого жилья, дым костра который горит долго и спокойно. Запах лагеря. Запах людей которые находятся на месте, а не бегут.
Родин замедлился.
Поднял руку — сигнал остановиться. Цепочка встала.
Он стоял и слушал.
Голоса. Не отдельные слова — просто гул живой речи, который не перепутаешь ни с чем. Русская речь — он узнавал её не по словам а по ритму, по интонации, по тому особому звуку который есть в русской живой речи и которого нет в немецкой. Немецкая — короткая, отрывистая, с твёрдыми согласными. Русская — длинная, плавная, с паузами.
Свои.
Он пошёл вперёд — один, медленно, руки на виду.
Деревья расступились в небольшую просеку, а просека вывела на поляну. Большую, в полтора раза больше той где они ночевали. На краю поляны — несколько землянок, свежих, с торчащими наружу трубами. У землянок — люди в советской форме. Несколько человек у костра. Двое у деревьев с оружием.