Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 8 из 17
Поляна. Одиннадцать человек. Небо серое, октябрьское — такое же как пять дней назад, когда он лежал один в лесу и не знал кто он такой.
И он до сих пор не знал ничего о себе. Пустота никуда не делась. Малые Ключи, мать, жизнь до военного билета — это всё было по-прежнему пряталось за белым ровным экраном.
Но вот это было. Поляна, одиннадцать человек, и то что он их сюда привёл.
Ковальчук подошёл и встал рядом. Они стояли и смотрели на поляну.
— Под Минском, — сказал Родин. — Когда выходили. Как долго шли?
Ковальчук ответил не сразу.
— Девять дней, — произнес он. — Восемь — как ваши четыре. Девятый — как этот.
— Что на девятый?
— Вышли, — сказал Ковальчук. Пауза. — И всё.
Родин кивнул.
И всё.
Иногда этого достаточно.
Конец пятой главы.
Глава 6
На поляне их накормили.
Простенько и скудно. Не из жадности. Нет. Просто потому, что и у остальных еды было мало. Кто-то из группы которая стояла здесь с позавчера добыл что-то в деревне — картошка, хлеб, кусок солонины.
Котелок ходил по кругу. Родин взял свою часть и съел молча, и в этом молчании было что-то устойчивое — не то голодное, тревожное молчание которое было в лесу, а другое. Молчание людей которые добрались.
Пока ели — лейтенант, тот молодой который встретил их у поляны, объяснил обстановку.
Объяснял просто, без лишнего. Они стоят здесь второй день. Ещё одна группа — семь человек, с востока — вышла сюда накануне. А вслед за ними, появились и мы. Итого около тридцати человек на этой точке. Завтра с утра отряд должен двигаться дальше — к линии разграничения, к своим позициям. По данным которые принёс связной из другой группы, коридор держится. Узкий, но держится.
Родин слушал.
Лейтенанта звали Воронов. Молодой — лет двадцати трёх, не больше. Говорил чётко, по делу, без суеты. Командовал этой точкой — не потому что назначили, а потому что так получилось и он не отказался.
— Вы танкист? — спросил Воронов после.
— Да. Четвёртая бригада.
— Хорошо. — Воронов кивнул — коротко, с той особой интонацией когда «хорошо» означает не оценку, а просто принятие факта. — Завтра идём вместе. Если не возражаете — пойдёте в авангарде. Вы местность знаете лучше.
Родин не спросил откуда Воронов это знал. Старцева, скорее всего. Или просто угадал.
— Не возражаю, — сказал он.
Воронов кивнул и отошёл к своим.
Родин остался сидеть у края поляны. За его спиной — тихий говор тридцати человек. Впереди — лес, темнеющий, октябрьский.
Дёмина забрал медик — пожилой мужчина в очках, которого звали Соколов. Он забрал его в дом на краю деревни — там устроили что-то вроде перевязочного пункта. Родин не пошёл следом. Дёмин не нуждался в том чтобы за ним ходили. Он нуждался в том чтобы ему дали покой и сделали своё дело.
Старцева тоже пошла с ними. Она и Соколов говорили ещё на поляне — тихо, профессионально, сравнивая что у кого есть. У неё — одно, у него — другое. Вместе — почти достаточно. Родин слышал это вполуха и думал что два медика это хорошо. Лучше чем один.
Ковальчук сидел недалеко — на бревне у края поляны. Не разговаривал ни с кем, просто сидел. Несколько человек из другой группы подходили знакомиться — он отвечал коротко, без враждебности, просто без интереса. Его разговор происходил где-то внутри, не снаружи.
Петров сидел рядом с ним. Он тоже молчал. Но это было другое молчание — не то запертое, которое было последние пять дней. В нём появилось что-то другое. Как будто замок не открылся, но перестал давить изнутри.
Родин смотрел на них двоих и думал что Ковальчук и Петров похожи в одном — они оба все держат внутри.. Просто у каждого свой способ делать это. Ковальчук хранил внутри себя все спокойно и привычно. Он уже явно привык к "ноше", а Петров хранил внутри себя в напряжённо, так как держат что-то тяжёлое впервые, а потому и вес этот для него был пока тяжеловат.
Вечером, когда стемнело и большинство людей устроилось на ночлег кто где мог — в доме, в сенях, под навесом у поленницы, — Родин пошёл к перевязочному пункту.
Не за Дёминым. Просто посмотреть, что да как.
Дом был маленький — одна комната, печь, два окна. На лавке лежал Дёмин — с чистой повязкой на ноге, с тем особым видом когда боль после обработки острее чем до, но человек знает что это правильно и потому терпит по-другому. Осмысленно. Соколов сидел рядом, что-то писал при свече.
Старцева стояла у окна. Когда Родин вошёл — посмотрела на него и чуть кивнула.
— Нога? — спросил Родин у Соколова.
— Обработана, — сказал Соколов, не отрываясь от записей. — Воспаление есть. Не критично, но нужно тепло и покой. — Пауза. — Завтра идти сможет.
— Это точно?
— Точно что сможет. Легко не будет.
Дёмин лежал и слушал этот разговор с тем спокойным выражением которое Родин уже знал — человек слышит о себе что-то неприятное и принимает это как информацию, не как приговор.
— Дойду, — произнес он. Не Родину, просто в потолок.
— Знаю, — коротко ответил он.
Дёмин посмотрел на Родина. Что-то в этом взгляде было — не благодарность, не удивление. Что-то проще. Просто взгляд человека которому сказали правду и он это почувствовал.
Родин постоял ещё немного и вышел.
Старцева вышла следом.
Они стояли на крыльце. Ночь была тихая, без ветра. Звёзд по-прежнему не было — облака шли плотные, низкие.
— Соколов хороший врач, — произнесла она.
— Вижу.
— У него нет левого мизинца, — произнесла Старцева после короткой паузы. — Я спросила. Он говорит — на финской. Говорит, приходится работать по-другому. Говорит, что привык.
Родин не ответил. Слушал.
— Я думала что буду одна, — сказала Старцева. — Здесь. Что это моё — семь человек, и я одна. А потом вы пришли, — она сделала паузу. — Это странное ощущение. Когда перестаёшь быть один.
— Я знаю это ощущение, — сказал Родин.
— Да? — в ее голосе послышались нотки удивления. — Наверное, знаете.
Они постояли ещё немного молча. Из-за деревьев тянуло холодом. Не острым, а просто ровным — октябрьским. Где-то далеко — очень далеко, едва слышно — что-то громыхнуло. Артиллерия. Одиночный выстрел или отзвук.
— Вы помните как стали фельдшером? — спросил Родин.
Она посмотрела на него.
— Помню, — сказала она. — Конечно помню. Это не то что забывается.
— Как?
Она подумала секунду. Не над ответом — над тем как рассказать.
— Я из Рязани, — сказала она. — Отец — врач. Районный, земский, как раньше говорили. Он всю жизнь ездил по деревням — на телеге, потом на машине. Я с ним ездила с детства. Сначала просто смотрела. Потом начала помогать. Потом уже не могла не помогать, — Старцева сделала паузу. — Поступила в медицинское. Не закончила. Началась война. Пошла добровольцем.
— Почему добровольцем?
— Потому что отец сказал так сказал, — военфельдшер сказала это просто, без пафоса. — Он сказал: ты умеешь больше чем думаешь. Иди и делай что умеешь.
Родин промолчал.
— А у вас? — спросила она. — Вы говорили, что ничего не помните. Но может, хоть что—нибудь?
Родин задумался.
— Руки, — наконец, ответил он. — Руки помнят. Как открывать люк. Как командовать в башне. Как слушать бой изнутри машины — там звуки другие, всё через броню.
Он посмотрел на свои руки в темноте. Было темно и он их не видел. Просто смотрел туда, где они должны были быть. — Это есть. Всё остальное — нет.
— Это не мало, — произнесла Старцева.
— Не мало, — согласился с ней Родин.
Несколько минут они стояли молча, а затем она ушла.
Родин остался на крыльце один.
Стоял и думал о том что она сказала — «это не мало». Три слова.
Спал он в сенях, вместе с ещё тремя людьми из другой группы. Незнакомые, молчаливые. Один хрипел во сне — негромко, ритмично. Другой ворочался долго, потом затих. Третий не шевелился — спал как убитый, что после трёхнедельного котла было неудивительно.
Родин лежал и думал о завтрашнем дне.
Тридцать человек. Авангард — это он и, скорее всего, Ковальчук. Коридор держится — по словам Воронова, по данным которые принесли. Коридор это не ворота — это просто место где немецкие позиции слабее, где можно пройти если идти правильно и если повезёт. Везение — не слово для командира. Но и отрицать его глупо.
Он думал о маршруте.
От этой точки до коридора, по карте в голове — километров семь, может восемь. С тридцатью людьми, двое из которых с ранениями в ногах — четыре-пять часов хода. Если выйти на рассвете — до полудня должны быть там.
Должны.
Он оставил это слово в покое и уже не так остро реагировал на него. Привык.
Думал о том что будет когда выйдут. Там — свои позиции, тыл, какой-то порядок. Там у него спросят кто такой, откуда, что случилось с экипажем. Там он скажет — капитан Родин, четвёртая бригада, Вяземский котёл. И что-то начнётся — проверки, допросы, медосмотр, всё как положено.
Это будет. К этому нужно быть готовым.
Но сначала — выйти.
А что потом?
Если честно, он этого не знал. Пустота никуда не делась. Может, когда—нибудь она и исчезнет, но точно не сейчас.
И не в ближайшее время. Родин это знал. Непонятно откуда у него было это знание, но оно было.
Родин тяжело вздохнул, а затем подумал о том, что нет смысла сейчас заморачиваться над этим вопрос. Сейчас его задача вывести людей через коридор, а что будет потом...
Потом будет следующая задача. И следующая.
Этот способ двигаться вперёд — один шаг, потом следующий, — он понял это за те пять дней с момента, как он очнулся.
В сенях было темно и холодно — печь в доме уже не грела и только отдавала остатки тепла сквозь дверь. Родин полежал секунду, слушая дыхание трёх незнакомых людей рядом. Ровное, глубокое, спокойное.
Встал.
Вышел на улицу. Воздух был холодный и острый. Почти зимний. Трава под ногами хрустела. Небо светлело — едва-едва, на самом краю востока, там где серость была чуть теплее.
Поляна была тихой. Кое-где — тёмные силуэты людей, которые тоже не спали. Двое охранявших периметр. Кто-то сидел у потухшего кострища — просто сидел, обхватив колени.
Ковальчук стоял у дерева на краю поляны. Спиной к деревьям, лицом к деревне.
Родин подошёл. Встал рядом.
Молчали. Несколько минут — просто стояли рядом и смотрели как рассветает. Небо светлело медленно. Октябрь отдавал ночь неохотно.
— Тридцать человек, — сказал Ковальчук. Не вопрос — просто констатация.
— Тридцать, — подтвердил Родин.
— Это другое.