Я растягиваю губы в улыбке и теперь сама тянусь к нему.
— Я схожу с вами на свидание, мистер Дугаев… — я невесомо касаюсь губами мочки его уха, улавливая, как напрягаются мышцы на его шее. — Кем бы вы ни были.
Глава 2
Ариана
Лондон
Ресторан оказывается не таким, как я ожидала. Никакой вульгарной роскоши. Мы переступаем порог камерного зала на втором этаже старинного особняка, стоящего через дорогу от аукционного дома. Вокруг царит теплый приглушенный свет, на белоснежных скатертях танцуют блики свечей, а обволакивающий джаз погружает в состояние покоя.
Дугаев обходительно отодвигает для меня стул и скользит ладонью по моей спине. Обычная вежливость, но он задерживает руку на долю секунды дольше, чем требует этикет. Ровно настолько, чтобы я почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья. И ровно настолько, чтобы по телу пробежала предательская дрожь.
Он садится напротив. Спокойно расправляет салфетку и кивает подошедшему официанту. Парень наполняет наши бокалы красным вином, а после принимает заказ, который Давид делает за нас обоих, даже не открывая меню.
Я позволяю ему эту маленькую демонстрацию власти. Более того — она мне нравится. Не потому, что он решает за меня, а потому, что делает это с абсолютной уверенностью, что мне понравится его выбор.
За последние полтора года у меня не было ни одного удачного свидания. Мои требования к мужчинам растут, а их представления о мужественности становятся все более жалкими. Мы просто существуем в разных вселенных: я ищу силу, а мне подсовывают дешевую самоуверенность; я жду выдержку, а получаю инфантильность. Мне нужен тот, с кем я смогу наконец выдохнуть и позволить себе стать мягче и слабее, а вместо этого приходится быть еще жестче и сильнее.
И вот сейчас, глядя на мужчину, безупречного в своей сдержанности, мне кажется, что у него есть все шансы изменить мою грустную статистику.
Когда парень исчезает, Дугаев складывает пальцы домиком и переводит все свое внимание на меня.
— Значит, Эмма Торнтон, — медленно произносит он, пробуя мое имя на вкус. — Что привело вас в Лондон?
В его английском едва заметно проскальзывает жесткий восточноевропейский акцент. Скорее всего, он из России или стран ближнего зарубежья. Это объясняет, откуда похитители знают его.
Я мягко улыбаюсь, беру бокал и делаю небольшой глоток, выигрывая время. Мне нужно выстроить в голове убедительную ложь, исходя из легенды Эммы Торнтон.
— Я консультирую частных коллекционеров. Помогаю находить редкие вещи, оценивать их подлинность и вести переговоры. — отвечаю я на чистом английском.
Так как с детства он был для меня вторым родным языком, я уверена, что Давид точно не уловит в моей речи акцент.
— И часто ваша помощь заканчивается попыткой похищения?
— Это был первый такой случай.
Он ухмыляется, давая понять, что по-прежнему не верит мне.
— Кто ваш клиент?
— Конфиденциальность, мистер Дугаев. Вы должны понимать.
— Понимаю, — Давид медленно скользит взглядом по линии моих скул, очерчивает губы и замирает на глазах.
Этот зрительный контакт становится почти осязаемым.
— Что, оцениваете, стою ли я потраченных денег на перстень? — не выдержав напряжения, я слегка приподнимаю бровь.
— О, вы определенно стоите больше.
Во рту пересыхает. Между нами повисает короткая, наэлектризованная тишина, которую уже скоро прерывает вибрация его телефона.
Давид достает смартфон, смотрит на экран, и я вижу, как его расслабленная усмешка испаряется, черты лица заостряются, а плечи вдруг каменеют.
— Прошу прощения, — бросает он, поднимаясь из-за стола, и отходит к окну.
Я делаю вид, что увлечена пламенем свечи, но краем глаза наблюдаю за мужчиной. У окна стоит совершенно другой человек. Не галантный собеседник с безупречными манерами, а тот, кто скрывается за этой ширмой. Он не жестикулирует и не повышает голоса. Говорит тихо, коротко и сухо. Но во взгляде сквозит что-то настолько жуткое и первобытное, что внутри все инстинктивно сжимается.
Мне следовало бы испугаться. Встать, схватить сумку и сбежать, пока есть возможность. Но вместо страха внутри просыпается та часть меня, что вечно тянется ко тьме, но которую я годами стараюсь держать в узде. Эта часть открывает глаза, смотрит на Дугаева и, испытывая иррациональное удовлетворение от одного его вида, тянет руки прямо к нему.
Договорив, Дугаев убирает телефон во внутренний карман пиджака и возвращается на свое место.
— Простите. Неотложные дела, — он тянется к бокалу. — На чем мы остановились?
— На вашем анализе моей персоны.
— Ах да. Прекрасная Эмма Торнтон, которая консультирует коллекционеров, появляется на закрытых аукционах безупречно подготовленной и умудряется попасть в неприятности еще до ужина.
— Звучит так, будто вы мной восхищаетесь.
— Я пока выбираю между восхищением и подозрением, — впивается в меня острым взглядом. — Мои люди только что выследили тех, кто пытался вас выкрасть, но допросить не успели. Кто-то их опередил.
Холод поднимается от живота к груди, расползается по ребрам и касается горла пальцами. Я знаю это ощущение — оно всегда приходит, когда ситуация выходит из-под контроля.
— В каком смысле «опередил»?
— Их ликвидировали, — буднично сообщает Давид. — Кому-то очень не хочется, чтобы я узнал имя заказчика.
— Что ж… — я стараюсь удержать свой голос ровным. — Значит, у меня действительно крупные неприятности.
— У вас крупные неприятности, Эмма, а у меня — вопросы. — он подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство. — Кто вы такая?
Я принимаю этот вызов и не отвожу от него глаз. Знаю, что, если сейчас дрогну — он меня сожрет. Поэтому неспешно откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу и обхватываю ножку бокала.
— Повторяю в последний раз, — чуть вздернув подбородок, чеканю каждое слово: — Меня зовут Эмма Торнтон. Если мой ответ вас не устраивает, мистер Дугаев, то я могу уйти и не беспокоить вас. У меня есть проблемы — это факт. Но я не собираюсь рассказывать вам о них за первым же бокалом вина только потому, что вы умеете красиво говорить и смотреть.
Мужчина задумывается, сканируя мое лицо. Он по-прежнему не верит моим словам, но я надеюсь, что все же не отпустит меня. Если наемников убрали, значит, люди, стоящие за похищением, куда опаснее, чем я думала, и второго промаха они не допустят.
Следующая их попытка окажется точнее.
Поэтому как бы мне ни хотелось это признавать, но факт очевиден: без Дугаева мне из Лондона не выбраться.
— Хорошо, Эмма, — неожиданно соглашается Давид и зеркалит мою позу, откинувшись назад. — Уходить никуда не нужно. Иначе к утру моим людям придется соскребать вас с асфальта. Было бы жаль потерять такой бриллиант.
Внутри меня лихорадит от накатившего облегчения, но внешне я ничем себя не выдаю. Напротив, я заставляю себя иронично усмехнуться:
— А я-то подумала, что вы просто не хотите отпускать меня.
Мужчина смотрит на меня с легким прищуром.
— Вы правы. Я не хочу вас отпускать. И помогу вам. Завтра утром мой человек займется вашими документами. Сейчас вам и в самом деле опасно возвращаться в Канаду под своим именем. Ну, а пока вы в Лондоне, я дам вам охрану и жилье. Будете в полной безопасности.
По дороге сюда, я успела наплести, что живу в Торонто и прилетела в Лондон исключительно по работе. Для убедительности даже набросала гид по своим «любимым» заведениям и живо расписала, где подают лучший путин2[1 - Пути?н (poutine) — это знаменитое национальное блюдо родом из Канады. Оно состоит из хрустящей картошки фри, покрытой кусочками молодого рассольного сыра и политой горячим мясным соусом.]с рваной свининой. И, судя по всему, хотя бы в эту часть моей выдумки он поверил.
— С чего такая щедрость? — изображаю подозрительность и скрещиваю руки на груди. — Мы знакомы едва ли пару часов.
— Вы меня заинтересовали. Это случается редко.
— И что именно вас заинтересовало?
— Ваши глаза, — его голос падает на тон ниже.
От этого тембра внутри меня что-то сладко и тревожно сжимается. Рефлекс, который я обязана подавить и не реагировать на него. Но не подавляю.
В этот момент появляется официант, бесшумно расставляет тарелки и подливает вино. А я только и делаю, что жду, когда он исчезнет.
— Расскажите о себе, — прошу я, когда мы снова остаемся одни.
Давид не спешит отвечать. Берет со стола нож, неторопливо крутит его в пальцах и словно обдумывает, с чего начать.
— Я всю жизнь коллекционирую предметы искусства, — наконец произносит он. — Открыл несколько фондов, помогающих молодым художникам. В разных странах у меня больше двадцати проектов, связанных с живописью, реставрацией и частными коллекциями.
Попадает в самую суть меня. В ту часть, которая с детства замирает перед картинами, находя в них больше правды, чем в людях В ту, которая может часами гулять в музее. Именно эта глубинная часть привела меня на искусствоведческий факультет — я просто не могла иначе.
Интерес к мужчине возрастает до небывалых размеров.
— Хорошо разбираетесь в искусстве? — интересуюсь я.
— Достаточно.
— Какое удобное слово. Им можно прикрыть и глубокие знания, и полное отсутствие вкуса.
Уголок его губ едва заметно поднимается.
— Проверяете меня?
— Разумеется.
— Тогда задавайте вопросы точнее.
— Что вы видите в этой картине? — киваю на полотно, висящее на стене за его плечом.
Абстракция. Светлый фон — не белый, скорее молочный, теплый, будто под ним спрятан слабый свет. Поверх — темные резкие, грубые мазки. Они пересекают холст под разными углами, как следы от ножа или ветви, бьющиеся в окно во время бури. На первый взгляд картина кажется хаотичной. Но если присмотреться, то понимаешь, что хаос здесь удержан.
Давид поворачивает голову к полотну. Не торопится. Смотрит долго, внимательно, без напускной важности, с которой люди иногда делают вид, что понимают искусство.
— Я вижу боль, — произносит он наконец. — Точнее: момент после нее. Тяжелое одиночество. Когда ты остался жив, но все, ради чего стоило дышать, уже ушло.
Эта глубина мысли цепляет меня за живое.
Дугаев возвращает взгляд на меня:
— А что видите вы, Эмма?
— Помимо боли и одиночества, здесь есть злость, — говорю я, цепляясь глазами за мазки. — Та самая, которую тебе запрещено показывать, потому что от тебя все ждут достоинства и правильных реакций. Ты не можешь разнести к чертям комнату, не можешь завыть в голос или швырнуть что-нибудь в стену. Поэтому ты берешь кисть и начинает писать, чтобы твоя боль по-настоящему существовала хоть где-то.
Я вновь смотрю на мужчину.
— Художник написал ее после смерти жены, — негромко произносит он.
В его голосе что-то меняется едва уловимо. Но я успеваю заметить этот сбой.
— И его боль вам знакома? — спрашиваю аккуратно.
— Лучше, чем хотелось бы.
— Вы тоже потеряли жену? — зачем-то лезу туда, куда никогда не позволила бы залезть чужому человеку.
Но Давида словно это не пугает.
— Я потерял любимую женщину, — очень точно исправляет меня.
И звучит это так просто и так оглушающе честно. Он просто говорит правду, а я испытываю почти болезненный восторг.
Потому что я так не умею. И не могу.
Я почти не знакома с правдой.
Между нами снова сгущается воздух. Исчезают зал, музыка, свечи, официанты. Остаются только его глаза и мой пульс, вдруг ставший неприлично громким. Я чувствую его где-то в горле, в запястьях, под ребрами. Глупое и достаточно опасное ощущение. Словно я стою слишком близко к огню и вот-вот в него прыгну.
Давид подается вперед и неожиданно тянется ко мне рукой. Не спешит, дает мне время уйти от этого контакта. Но я не шевелюсь.
Он невесомо дотрагивается до моей щеки, чуть ниже глаза. Контакт длится секунду, не больше. Но меня прошивает насквозь. От скулы — вниз, по шее, и прямо в грудь. Щеки горят, легкие сводит спазмом, внутри все сжимается.
Меня еще никогда так не накрывало. Обычно я контролирую все, вплоть до последней эмоции. Обычно мужские прикосновения не вызывают ничего, кроме приятного тепла. Но это — другое. Это абсолютное, обезоруживающее короткое замыкание нервной системы.
— Ресничка, — тихо объясняет Давид, показывая тонкий волосок на подушечке пальца, после чего возвращается на свое место.
Его губ касается легкая усмешка. Он заметил, как меня повело, но предпочел промолчать.
Какое королевское великодушие…
Остаток ужина пролетает как одно мгновение. Время для меня полностью стирается. Разговор, начавшийся с разведки, незаметно перерастает во что-то интимное и глубокое. Мы говорим о коллекциях, аукционах и скрытых кодах в живописи — о том, что заставляет мое сердце биться быстрее. Давид вспоминает первую картину, купленную еще в студенческие годы. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему без привычной настороженности. Он тоже расслабляется и начинает напоминать мне живого человека.
