В его голосе звучит такая порочная забота, что мне хочется одновременно ударить его и податься вперед. Навстречу его пальцам.
— Нет, — выдаю хрипло. Мне стоит титанических усилий продолжать смотреть ему в глаза. — Может, это просто тряска от дороги.
— Может, — легко соглашается он и неожиданно убирает руку.
Внутри меня все с грохотом обрывается.
Тело простреливает такая внезапная и острая ломка, что я едва не выдаю себя вздохом.
Моя непроизвольная реакция не ускользает от Давида. Давид поднимает руку и зарывается пальцами в мои волосы у виска, обхватывая лицо. Его большой палец медленно гладит мою скулу. Я до боли сжимаю челюсти, чтобы не закрыть глаза, не застонать в голос и не потереться о его ладонь, как изголодавшаяся по ласке кошка.
— Я тут подумал, Эмма, — произносит он, неотрывно изучая мои губы. — В отеле вам будет слишком одиноко. И, откровенно говоря, я бы не хотел доверять вашу безопасность кому попало.
— Как трогательно, — иронизирую я, цепляясь за сарказм как за последнюю линию обороны. — Хотите подняться со мной в номер и охранять мой сон?
— Я хочу, чтобы вы поехали ко мне, — его глубокий голос забирается под кожу. — Чтобы я мог круглосуточно охранятьваш сон.
Я смотрю на него и не нахожу в себе ни одного разумного ответа.
— Если, конечно, вы не боитесь меня, — добавляет он, бросая прямой вызов.
Я не боюсь его. В этом и проблема.
Я ужасно боюсь себя.
Потому что даже не думаю отказываться от его предложения. И от своего безумного желания узнать, что еще этот мужчина может сотворить с моим телом, с моими мыслями и с моей хваленой выдержкой…
Глава 3
Ариана
Лондон
— Ханукаева Ариана Роландовна, — проговариваю четко, впившись взглядом в собственное отражение.
Из зеркала на меня смотрит блондинка с голубыми глазами. Я жадно фиксирую самые важные детали на своем лице: холодный оттенок радужки, родинка на губе и тонкий шрам через бровь. В мире, где я веду постоянную игру с чужими именами и личностями, где ложь стала моим вторым дыханием, я боюсь лишь одного — забыть и окончательно потерять себя настоящую.
— Ханукаева Ариана Роландовна, — повторяю тише и касаюсь пальцами рубца.
Мое самое яркое напоминание о том, насколько опасно быть собой. И насколько невыносимо — быть к кому-то привязанной.
— Дочь Медеи и… — сбавляю голос до шепота. — Роланда.
Смакую их имена с наслаждением.
Семья у нас далека от норм и идеалов. Уверена, многие вообще не сочли бы нас семьей. И все же, будь у меня тысяча жизней и в каждой — право выбирать родителей, я выбирала бы их снова и снова.
Мама — моя опора, вечная поддержка и единственный ангел-хранитель, в которого я верю. Она единственная, кто умеет отогреть вечную мерзлоту. Не только мою, но и папину.
Папа... Его имя я произношу реже, чем вру. О нем нельзя говорить вслух, потому что так безопаснее. Для мира я — безотцовщина. Но за закрытыми дверями я до мозга костей папина дочка. Он — мой ориентир и мерило всего мужского. Я не просто восхищаюсь им — я жажду быть достойной его.
— Искусство, лошади, мотоциклы, адреналин, — перечисляю то, что делает меня мной. То, от чего кровь кипит в жилах, а сердце мечется между бешеной скачкой и безмятежным спокойствием.
Тянусь к контейнеру с зелеными линзами. Надеваю их. Моргаю. Голубые глаза исчезают. Вместе с ними исчезает внутренняя резкость. Затем беру парик, сделанный на заказ. Настолько реалистичный и качественный, что без специальных средств от него не избавиться. И в моей сумочке всегда можно найти набор для его снятия.
Теперь из отражения на меня смотрит Эмма Торнтон — зеленоглазая брюнетка, воплощение аристократической скуки. Эмма выбирает личных водителей вместо бешеной скорости, играет в гольф и брезгливо морщит нос при одном лишь слове «борьба». Мы с ней — антиподы. Я придумала ее, когда впервые решила бежать от себя в противоположную сторону. Тогда нам с мамой пришлось провести пять лет среди снобов, где человека оценивали исключительно по цене его часов и по высоте ворот, за которыми прятались их замки.
С тех пор я возвращаюсь к Эмме в редких случаях. Таких, как недавний аукцион, где нужно вести светские беседы с богатыми и влиятельными людьми, держа идеально ровную осанку и язык за зубами.
Но я всегда оставляю тонкую нить, связывающую меня с каждой выдуманной личностью, чтобы суметь вернуться к себе. Для Эммы это стало искусство. А еще — секс.
И Давид Дугаев разделил эти страсти с таким пылом, что я не смогла устоять.
Наше первое свидание закончилось на шелковых простынях его постели. Его наглая уверенность и дикая сила затянули меня, лишив всякого желания сопротивляться. А горячий, необузданный секс с человеком вдвое старше и опытнее меня оказался настоящим, ошеломляющим откровением. Неистово жарким, первобытным, абсолютно небанальным. Он был именно таким, каким и должен быть — без прикрас, на грани. До дрожи в коленях и звона в ушах, до хрипоты и потери пульса.
Утром я проснулась в его постели и поняла: я хочу остаться с ним не на одну ночь. И даже не на две. А на все, которые он готов мне дать.
Я уверена, что Давид не имеет никакого отношения к моему похищению. Он слишком прямолинеен и решителен для таких игр. Если бы ему нужна была Ариана Ханукаева, он бы уже давно запер меня в подвале и связался с моим отцом. Вместо этого он запирает меня в своей спальне и связывает в кровати.
Если пытки выглядят так — пытайте меня вечность.
Резкий скрежет ключа в замке выдергивает меня из размышлений. Не теряя ни секунды, я отправляю все «улики» в потайной отсек своей дорожной сумки.
После короткой паузы и еще одной неудачной попытки открыть дверь раздается звонок. Я поправляю укладку, бросаю беглый взгляд в зеркало и душусь парфюмом, украденным с маминой полки. Убедившись, что все село идеально, выхожу из ванной и направляюсь в коридор, чтобы встретить Дугаева.
Отперев дверь, я сталкиваюсь с его тяжелым взглядом. Он стоит на пороге и не спешит входить. Сканирует коридор за моей спиной и задерживается на двери ванной
Я томно улыбаюсь и подхожу к нему ближе, но мужчина игнорирует мою попытку усыпить его бдительность.
— Зачем закрылась на внутренние замки? — возвращает внимание к моему лицу.
Я закрылась, потому что хотела хотя бы немного побыть собой.
Но поскольку последние несколько дней я живу с ним в его квартире, то такая возможность выдается, только когда он уезжает по своим делам. И так как у него есть ключи от дома, меня спасают три внутренних замка.
— Напоминаю: всего несколько дней назад меня пытались похитить. И я сейчас не доверяю никому, кроме тебя, — объясняю я. — И, знаешь, встречать даму в вечернем платье с допросом крайне невежливо и даже оскорбительно.
Мои слова действуют на него мгновенно. Аналитический прищур исчезает, и он снова смотрит на меня пожирающими глазами. Они медленно, с откровенным наслаждением скользят по моим изгибам, обтянутым в черное платье-миди без бретелей, и задерживаются на линии талии и бедер.
— Выглядишь роскошно, — выносит свой вердикт. — Не хватает лишь украшения на шею.
— Неужели мои ключицы и декольте не справляются с этой ролью?
— Твое декольте справится и спасет любую ситуацию, — Дугаев тянется к моему уху и добавляет тише: — Но моя женщина должна выглядеть на миллион. Особенно, когда находится рядом со мной.
— Твоя женщина? — выгибаю бровь.
— Пока ты под моим крылом и в моей постели — моя! — заключает безапелляционно.
И вместо того, чтобы взбунтоваться, я чувствую, как внутри что-то сладко и позорно поджимается. Борцы за права женщин определенно сожгли бы меня на костре за подобную слабость.
Следом за своей речью мужчина протягивает мне то, что держит в руке. Я опускаю глаза и замечаю красный пакет от именитого ювелирного дома.
— Примерь его.
Приняв пакет, я подхожу к комоду, достаю кожаную коробку и открываю крышку. На черном бархате лежит ожерелье: голова черной пантеры с изумрудными глазами, усыпанная мелкими бриллиантами.
В этот момент Давид закрывает дверь и приближается ко мне.
— Очень красиво, — удовлетворенно заключаю я. — Поможешь надеть?
— Разумеется.
Я поворачиваюсь к нему спиной, лицом к зеркалу. Мужчина достает ожерелье, встает сзади и без труда застегивает замочек. Я с наслаждением наблюдаю, как идеально бриллиантовая кошка ложится в ложбинку между ключиц.
— Подходит к цвету твоих глаз, — констатирует Дугаев, скользя взглядом по моему лицу. — И к темпераменту.
— Согласна, — улыбаюсь я, а затем с нарочитой небрежностью добавляю: — Жаль, нет шкатулки 1890 года, куда можно было бы прятать такую роскошь.
Давид смеется. Собирает мои волосы, перекидывает их на одно плечо и прикасается губами к месту, где красуется след от его вчерашнего укуса.
— Меня безумно заводит твоя наглость и ненасытность, — он замирает, вдыхая мой парфюм, — И этот твой дьявольский запах…
— Разве я ненасытна? — я игриво склоняю голову. — Всего лишь хочу шкатулку.
— Которая обошлась мне в десять раз дороже ее реальной стоимости, — парирует он с раздраженным восхищением. — И все из-за одной вредины, которая не умеет проигрывать!
— Ты тоже не обременен этим прекрасным качеством.
— Будь я им обременен, ты сейчас не стояла бы здесь, — его руки опускаются ниже, обводят мою талию и в заключении шлепают по попке, заставляя меня вздрогнуть от наслаждения. — У нас пятнадцать минут, чтобы собраться и выехать из дома.
— Я буду готова через пять, — сообщаю ему и пытаюсь отойти.
Однако Дугаев удерживает меня.
— Но для этого ты должен меня отпустить, — добавляю следом.
— Не хочу, — отрезает он и одним резким движением наклоняет меня вперед.
Одной рукой прижимает меня к прохладной столешнице, а второй задирает подол платья. Холодный воздух кондиционера бьет по горячей коже. Но его ладонь оказывается еще горячее. Дугаев повторяет шлепок, уже не сдерживаясь, и вырывает из моей груди всхлип.
— Давид, не надо! У нас всего пятнадцать минут на сборы! — напоминаю ему, но уже чувствую, как низ живота стягивается знакомым пламенем.
— Пятнадцать минут… Этого достаточно, чтобы получить то, что я хочу.
— Зато я не хочу, — возражаю по инерции. — Я уже оделась и собралась!
В ответ он грубо хватает меня за лицо, и тянет его ближе к зеркалу.
— Смотри! — обжигает висок своим дыханием. — Что ты видишь?
Я вижу нас в зеркале. Он — полностью одетый, собранный, опасно-спокойный. Я — с задранным платьем, с полуоткрытыми губами и глазами, стремительно темнеющими от желания. Стою в пассивной позе перед ним. Позорная и одновременно возбуждающая картина.
И самое страшное — я не хочу, чтобы что-то менялось.
— Я, например, вижу ту, кто хочет, чтобы ее трахнули, — шипит он на ухо, глядя на меня голодным взглядом.
И эта смесь силы и легкого помешательства сводит меня с ума.
— Мы ведь опоздаем, — выдыхаю я, уже почти не помня, куда и зачем нам надо ехать.
— И ты переживаешь из-за этого? — вскидывает бровь.
И я не могу сдержать ухмылки. Естественно, мне плевать. В эту секунду не существует ничего, кроме этой комнаты и нашего всепоглощающего желания.
— Так я и думал!
Его пальцы скользят под кружевные трусики и раздвигают мои ноги. Я покорно расставляю их шире, чувствуя, как влага выдает все мои жалкие протесты. Давид не тратит время на ласки. Резкий звук застежки, шелест упаковки презервативов, и вот он уже входит в меня. Резко, без предупреждения, одним мощным движением.
Я вскрикиваю и впиваюсь пальцами в холодный край стола, цепляясь за остатки ускользающей реальности.
— Громче! — мужчина вбивается в меня сильнее, вышибая из моих легких весь воздух. — Пусть все слышат твое «не хочу»!
— Так заслужи, — шиплю в ответ, ловя его потемневший взгляд в зеркале. — Не жди от меня дешевых имитаций и подачек твоему эго.
Я провоцирую. Намеренно машу красной тряпкой перед разъяренным быком, не сомневаясь, что получу именно то, в чем сейчас так нуждаюсь.
А нуждаюсь я в его первобытной, подавляющей силе. Абсолютной власти, жесткости и непоколебимости. Мне нужно, чтобы он подчинил меня полностью, без остатка.
И я достигаю цели. Мужчина больше не щадит. Он задает безжалостный ритм, ломая любое сопротивление. Меня швыряет вперед, из горла вырывается стон. Он до крови кусает мою шею, тут же жадно слизывая капли, сжимает бедра с такой силой, что завтра на коже наверняка останутся черные отметины от его пальцев. Окончательно теряя рассудок, я сама начинаю двигаться ему навстречу, добровольно растворяясь в этом безумном хаосе.
Все плывет перед глазами. Наши отражения в зеркале смазываются. Я вижу только его мощное тело, вбивающееся в мое, и чувствую железную хватку сильных рук на своих ягодицах.
— Еще… — сиплю я.
И тут же получаю очередной шлепок и грубое проникновение.
— Говорю же: наглая и ненасытная! Ты чертовски мне нравишься, Торнтон!
Игнорирую фамилию. Делаю вид, что не слышу ее.
Ему нравлюсь я. Не Торнтон.
Внезапно Давид сбавляет темп. Наклоняется к моей шее, шумно вдыхает запах кожи и прикрывает глаза, будто смакуя меня.
— Скажи, чья ты?!
Его ладонь скользит к внутренней стороне бедра. Пальцы безошибочно находят самую чувствительную точку и начинают ласкать ее в такт рваным толчкам. От этой запредельной стимуляции я резко дергаюсь, глотая ломкий стон.
