— Чья?! — с нажимом повторяет вопрос.
— Твоя!
Я даю ему то, что он требует, лишь бы утолить собственный голод.
Давид открывает глаза, заставляя меня встретиться с ним взглядом в отражении. В этой темно-карей, почти черной глубине плещется не только животная жажда, но и всепоглощающее чувство победы.
— Повтори! — приказывает он.
— Я твоя! Твоя! — я выкрикиваю это в отчаянной спешке, лишь бы он снова ускорился и трахал меня с прежней силой.
Но вместо этого Дугаев резко выходит из меня. Из горла вырывается жалобный, полный недоумения звук, но сильные руки уже разворачивают мое тело. Он рывком приподнимает меня и сажает на край комода.
— Я передумал. Хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь.
И снова входит в меня. Хватает меня за горло, вдавливает пальцы в кожу и фиксирует мое лицо перед своим. Я проваливаюсь в беспамятство от нарастающего, удушающего кайфа. Веки сами собой тяжелеют и закрываются.
Но Давид быстро одергивает меня:
— Не смей закрывать глаза, мед! Смотри на меня!
Я слепо подчиняюсь ему.
— Кричи, чья ты! — его голос срывается на хрип, и вместе с ним ускоряется все: дыхание, ритм, давление его тела на мое.
Он вбивается в меня до самого основания, вышибая искры из глаз.
И я кричу. Кричу, цепляясь пальцами за его плечи. Кричу, пока он выбивает из меня последние мысли, чувства, силы. Кричу, пока под нами грохочет мебель, а на пол со звоном летят флаконы парфюма. Я кричу, что принадлежу ему. Кричу его имя, пока не хрипну.
И где-то на самом дне сознания я успеваю возненавидеть себя за то, какое дикое, извращенное удовольствие мне приносит это подчинение.
— Моя! — рычит мне прямо в рот и впивается в него.
Жадно. Болезненно. Без капли мягкости. Его руки сжимают мои ягодицы, причиняя боль. Я обвиваю его шею руками, сцепляя пальцы в замок так крепко, чтобы он не смог отстраниться от меня даже на миллиметр.
Его губы, язык и движения расплавляют мозг, превращая мысли в пепел. Он делает последний рывок, и нас ослепляет волна оргазма. Я судорожно выгибаюсь, больше не сдерживая ни крика, ни конвульсивной дрожи. Мужчина перехватывает мое лицо ладонями и упирается лбом в мой лоб. Наши взгляды сталкиваются в сантиметре друг от друга. Мы тяжело и обрывисто дышим, пытаясь загнать в легкие хоть каплю воздуха. Молчим. Просто смотрим.
Я жду, что это наваждение вот-вот оборвется. Жду, что он отпустит меня. Но Давид не отстраняется. Его пальцы медленно перемещаются с моих скул на шею, невесомо поглаживая бьющуюся жилку. Он продолжает смотреть на меня в упор, словно пытается выжечь свой силуэт на сетчатке моих глаз.
— Надеюсь, теперь я должным образом встретил даму в вечернем платье? — обдает своим дыханием мои губы.
— Теперь да… — шепчу я.
И чувствую, что начинаю тонуть в этой опасной близости.
Глава 4
Ариана
Лондон
Ладонь Давида по-хозяйски лежит на моей талии, и он ведет меня к небольшому старинному зданию. Помимо изощренных пытокв постели, этот мужчина еще мучаетменя погружением в высший свет Лондона. Он открывает передо мной двери закрытых мероприятий и лучших ресторанов, где за вход платят статусом и влиянием. Сегодня он пригласил меня в театр. И, к моему удивлению, не в самый помпезный или знаменитый.
Однако, как только мы входим в фойе, я понимаю его выбор. Здесь все пропитано благородной стариной. Потертый паркет, высокие витражи, и латунные бра на стенах с мягким светом. Воздух густой и сладковатый. Он пахнет вековым деревом, воском оплывших свечей и едва уловимым шлейфом духов гостей.
— Не Ковент-Гарден, конечно, но место с богатой историей, — замечает Давид, когда мы поднимаемся по винтовой деревянной лестнице.
— По ощущениям, здесь творились зловещие вещи, — шепчу, проводя рукой по прохладным перилам.
— Слишком мрачно для тебя?
— Идеально мрачно, — поправляю я, встречая его пристальный взгляд.
— Я был уверен, что ты оценишь, — произносит мужчина с удовлетворением.
И я не сомневаюсь, что ставит очередную галочку перед моим именем.
Мы подходим к нашей ложе. Дугаев отодвигает бархатную портьеру, пропуская меня вперед.
— Я думала, мы опоздали, — искренне удивляюсь я, замечая, что занавеси все еще закрыты.
— Режиссер — мой давний друг, — сообщает мужчина, помогая мне опуститься в кресло, обитое бордовым бархатом.
— И ради тебя театр согласился задержать начало спектакля?
— Эта постановка — моя любимая. Ее дают лишь раз в году. В мой день рождения.
Он занимает место рядом.
— У тебя сегодня день рождения? — шокировано смотрю на него.
— Ничего не значащий факт.
— Мог бы и сказать. Я поздравила бы тебя должным образом.
Дугаев поворачивается ко мне. Мажет взглядом по моему лицу, на секунду задерживается на губах, а после встречается с моими глазами.
— Ты и так делаешь все самым должным образом.
— Я могу еще лучше, — томно отвечаю я.
Тяну руку к его шее и запускаю пальцы в густые волосы.
— Не сомневаюсь, — ухмыляется он, прикрыв на миг веки от наслаждения.
Наконец свет в зале гаснет, погружая нас в полумрак. Невидимый диктор объявляет о начале, и оркестр начинает вступление. Тяжелые занавеси ползут в стороны, открывая залитую светом сцену.
Сюжет затягивает с первых минут. Женатый мужчина безнадежно влюблен в жену своего лучшего друга. Эта влюбленность перерастает во всепоглощающую одержимость, которая начинает походить на смертельную болезнь. Чувство долга перед семьей, нерушимые узы братской дружбы и его собственные незыблемые принципы удерживают его от опрометчивых поступков. Однако не могут остановить неизбежное.
История показывает всю глубину мучений этого мужчины. Он тихо наблюдает за счастьем своего друга, оставаясь для обожаемой женщины просто тенью, пока в этот момент рушится его собственная жизнь.
Игра актеров гипнотизирует. Каждое слово, каждая сцена пронзает сердце. А живая музыка попадает в кровоток. Я забываю, кто я и где нахожусь, полностью погрузившись в сюжет.
— Один из любимых моментов, — внезапно произносит Давид.
Заинтригованная я подаюсь вперед, вглядываясь в сцену. Там главный герой остается наедине с той самой. Берег океана. Шум волн. И тихое, сломленное отчаяние женщины, закрывшей лицо руками. Мужчина, преодолевая собственное сопротивление, тянется к ней. Обнимает. Успокаивает. И вот уже их губы смыкаются.
Поцелуй получается глубоким и отчаянным. Он похож на настоящее падение в пропасть. В нем — вся накопившаяся боль, годы запретного желания и горький вкус предательства.
В эту секунду гаснет свет. Занавеси закрываются, проведя этим поцелуем черту в жизни мужчины. Резкое включение люстр слепит глаза, и голос из динамиков объявляет антракт.
Я откидываюсь на спинку кресла и поворачиваюсь к Давиду:
— Это твоя любимая сцена потому, что герой наконец-то добился своего и поцеловал ее?
— Примитивно. Все намного глубже. Поцелуй здесь — всего лишь вершина айсберга.
В ложу бесшумно входит официант. Он вносит серебряное ведерко со льдом и шампанским, быстро расставляет закуски и исчезает. Давид поднимается с места, берет бутылку, открывает ее и разливает напиток по бокалам.
— В данном случае эта «вершина айсберга» имеет сокрушительную силу, — отмечаю я и, встав следом, подхожу ближе к нему. — Уверена, этот поцелуй приведет героя к необратимым последствиям.
Он молча кивает, соглашаясь со мной, и протягивает мне фужер. Я принимаю его и продолжаю рассуждать, находясь под впечатлением:
— Она ведь даже не воспринимала его как мужчину. Для нее этот поцелуй всего лишь крик отчаяния, попытка спастись от одиночества. Но не вожделение. Не страсть. И уж тем более не любовь.
— Так и работает одержимость. Тебе плевать, что чувствует другой. Твоя единственная цель — поглотить его. Завладеть его вниманием, временем, мыслями. Любой ценой.
Задумываюсь, вращая тонкую ножку хрусталя между пальцами и наблюдая, как свет люстр преломляется в напитке.
— Интересно, каково это? Полностью отдать себя во власть слепого, горячего сердца, отключив рассудок?
Я поднимаю взгляд на Давида. Вся прелесть этого мужчины в том, что с ним интересно не только в постели. Его ум — вот что действительно заводит. В его рассуждениях я чувствую превосходство, нескончаемый опыт и силу. И это восхищает, заставляя желать его еще больше.
Дугаев не спешит с ответом. Делает глоток и только потом заключает:
— Это как гореть заживо, но молиться, чтобы этот огонь никогда не погас.
— Красивая метафора. Тебе знакомо это чувство? — не удерживаюсь от любопытства я.
Давид откидывается на ограждение и смотрит на меня с легкой, снисходительной улыбкой.
— Я прожил достаточно длинную жизнь. И знаком со многими чувствами.
— И как понять, что ты перешел грань и стал одержимым?
Он задумывается лишь на мгновение, а после отвечает:
— Когда ты знаешь прогноз погоды в чужом городе лучше, чем в своем. Когда годами хранишь в памяти оттенок глаз и помнишь цвет свитера, в котором человек был в один-единственный, ничего не значащий вечер. Когда ты узнаешь его шаги в толпе. Когда собираешь каждое случайно брошенное им слово тебе, а по ночам перебираешь их, пытаясь найти скрытый смысл там, где его нет.
— Разве это не любовь? Мне кажется, любой влюбленный ведет себя точно так же.
Мужчина сухо усмехается.
— В начале — да. Влюбленность и одержимость очень похожи. Но со временем одержимость всегда идет в сторону саморазрушения, а любовь — созидания. В этом вся разница.
— Звучит… соблазнительно, — хмыкаю я. — Даже захотелось ощутить на себе это разрушительное сумасшествие.
Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Кончиками пальцев касаюсь его галстука и провокационно медленно, глядя ему прямо в глаза, ослабляю узел. Он не сопротивляется. Кладет руку на мою талию и притягивает меня еще ближе.
— Бойся своих желаний, зеленоглазка. У них есть страшное свойство сбываться.
Слышу за спиной шорох портьер. Оборачиваюсь и вижу помощника Давида. Он стоит на пороге с черной папкой в руках. Его появление настолько некстати, что я с трудом подавляю вспышку раздражения.
Я неохотно выпускаю галстук Давида и делаю шаг назад. Помощник, не удостоив меня даже мимолетным взглядом, быстро подходит к боссу. Он наклоняется, что-то тихо сообщает ему на ухо, вкладывает документы прямо в ладонь и так же бесшумно покидает нас.
Дугаев тут же открывает папку. Решив не мешать ему, я отступаю к столику с закусками. Беру канапе, отправляю в рот и запиваю глотком шампанского. Скучающе сканирую пространство ложи, оценивая интерьер. И только сейчас осознаю, насколько была поглощена мужчиной и спектаклем, что даже не заметила роскошь, в которой находилась. Оцениваю тяжелую лепнину на потолке, дорогой бархат портьер и старинные полотна в позолоченных рамах.
Как вдруг краем глаза улавливаю силуэт Давида и застываю.
Резкая перемена в его настроении настораживает. Он вчитывается в строки с пугающе сосредоточенным лицом. И выглядит максимально напряженным.
Я подхожу ближе, накрываю ладонью открытую страницу, перекрывая текст, и пытаюсь вернуть его в прежнее состояние:
— Может, оставишь это на потом? — шепчу я, потянувшись к его шее. Губами касаюсь мочки уха, слегка прикусываю и провожу влажным кончиком языка. — Зачем портить такой вечер работой?
Давид резко и грубо отбрасывает мою руку. Мои инстинкты, годами заточенные на выживание, мгновенно взрываются сиреной.
Я опускаю взгляд на открытую страницу, и меня ошпаривает кипятком. Это не рабочие документы. Это досье. На Эмму Торнтон.
Фотографии. Точные даты. Распечатки с камер наблюдения в аэропорту Хитроу. Мое лицо крупным планом, мое фальшивое имя, моя разобранная по косточкам, уничтоженная легенда. Я чувствую, как кровь отливает от кожи, а конечности мгновенно леденеют.
Не успеваю даже сделать вдох. Давид с яростью швыряет папку в сторону и разворачивается ко мне. Впивается пальцами в мои скулы, жестко фиксируя голову, и выцеживает каждое слово:
— Кто. Ты. Такая?!
— Эм…
— Я даю тебе один шанс выйти отсюда живой, — рычит он, пресекая мою попытку соврать. — Но, если я сейчас услышу из твоего рта «Эмма Торнтон», я сверну тебе шею прямо здесь.
Дикий, неконтролируемый страх поднимается откуда-то из живота и растекается по всему телу. Мозг начинает работать в аварийном режиме, лихорадочно перебирая варианты. Мой пульс зашкаливает, сердце колотится в горле, но я смотрю ему прямо в глаза. Не моргаю. Не отвожу взгляда. Прикладываю все свои усилия на то, чтобы не показать своего страха.
— Кто тебя подослал ко мне?! — Давид буквально полыхает от ярости. — На кого ты работаешь?
— Ч-что? — нервно выдыхаю я.
В голове происходит щелчок. Дугаев решил, что я здесь по заданию? Что кто-то подослал меня специально к нему? Это действует на меня отрезвляюще. Мужчина понятия не имеет, кто я на самом деле, и ошибся в мотиве. И это мой козырь.
— Давид, до аукциона я понятия не имела, кто ты такой, — начинаю я максимально искренне. — Я прилетела сюда по своим делам. Я простая девушка из…
