Перейти к содержанию

Стальное братство. Курская дуга. — книга №2 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №2
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Весна тысяча девятьсот сорок третьего года. Эшелон везёт роту капитана Родина туда, где через несколько недель сойдётся крупнейшее танковое сражение в истории войны, — на Курскую дугу. Родин — человек, который полтора года назад очнулся в лесу под Вязьмой, не помня о себе почти ничего, — везёт с собой не только машины. Он везёт то, чем заменил утраченную память: Ковальчука с жестяной коробкой вырезанных фронтовых сводок о Смоленске; Сёмина с детским рисунком в нагрудном кармане; Антипова, который пишет жене каждую неделю, как заступают в наряд. Дорога проходит совсем рядом с его домом — по мосту через реку, которую он помнит не по документам, а по снам. Впереди — сорок вёрст немецкой обороны, четыре линии траншей одна за другой и новые тяжёлые танки противника, которых не берёт лобовая броня. Обе стороны знают: решится многое. «Огненная дуга» — вторая книга романа «Стальное братство» о людях, которых война лишила прошлого и наделила единственным, что осталось: друг другом.

Читать «Стальное братство. Курская дуга.» — Денис Громов онлайн

Страница 12 из 13

В башне было пекло.

После шести выстрелов пороховые газы забили всё, и вентилятор с ними не справлялся; глаза резало, во рту стоял кислый металлический вкус, и Сёмин работал уже не глядя, на памяти, левой рукой находя ряд. Родин чувствовал, как по спине под комбинезоном идёт вода, и как ремень режет мокрое, и как немеет левая нога, которой некуда деться в тесноте.

Снаружи било непрерывно.

Отдельного огня уже не было — было состояние среды: воздух вокруг машины всё время дрожал, и мелкие осколки шли по броне с сухим стуком, будто по железной крыше кидали горстями гравий. Один раз что-то очень крупное разорвалось так близко, что машину качнуло и приборы наблюдения залепило землёй, и Ковальчук вёл вслепую секунд десять, пока Родин не приоткрыл люк и не крикнул поправку.

Он посмотрел на часы. С момента выхода из-за гребня прошло четыре минуты.

Роту он вёл голосом, и первые пять минут это получалось. Взводные докладывали, машины держали интервалы, кто-то сообщил о попадании в цель, кто-то — что справа горит машина второго батальона. Родин отвечал коротко, поправлял направление, дважды осадил Гладышева, который брал слишком влево.

На шестой минуте эфир начал разваливаться.

Сначала пропал третий взвод. Гладышев ответил на очередной вызов один раз, невнятно, с треском, и больше не ответил. Потом стал пропадать второй. Родин переключался, повторял, слышал обрывки чужих переговоров с чужих частот, слышал, как кто-то в бригадной сети кричит открытым текстом, слышал длинный, ни к кому не обращённый вой помехи.

Он высунулся из люка по грудь, чтобы посмотреть глазами.

Того, что он увидел, хватило на всю оставшуюся войну.

Скат был в дыму, и в дыму горели машины. Он насчитал шесть или семь горящих в пределах видимости и не мог сказать, чьи они. Пехота, шедшая десантом, лежала — вся, там, где её ссадило первым же огнём, и по лежащим работали миномёты. Прямо перед ним, метрах в двухстах, стояла тридцатьчетвёрка с сорванной башней; башня лежала рядом, вверх дном, и это было то, что бывает, когда детонирует боекомплект.

Он не увидел своего третьего взвода нигде.

Он опустился в башню и стал вызывать Гладышева, и вызывал шесть раз, и на седьмой ответил механик-водитель, которого он не сразу узнал по голосу.

— …тор ранен! Лейтенант ранен, командую я! Мы у русла, товарищ капитан, мы прошли, мы у самого русла!

— У русла — это где?

— У русла! Мы дошли! Нас тут двое!

Двое.

В третьем взводе было три машины.

— Стой, где стоишь, — сказал Родин, и голос у него был ровный, чужой. — Не двигаться вперёд. Найди укрытие, встань за подбитой машиной, за чем угодно. Никуда не идти. Я подойду.

Он выяснил потом, как это вышло, и вышло это просто.

В пыли и в грохоте молодые слышат приказ хуже, чем собственное движение. Взвод Гладышева, потеряв связь, пошёл вперёд — не из удали, а потому, что впереди было понятно, а назад и в стороны непонятно; он проскочил рубеж, на котором надо было встать и работать с места, скатился в русло, оказался в мёртвой зоне вкопанных машин — и там его уже били с фланга, с левого обреза лесополосы, откуда его никто не прикрывал.

Одна машина сгорела в русле. Гладышева достали осколки брони через смотровой прибор — обе руки и левая сторона лица.

Всё это Родин узнал через сорок минут. А в те минуты он знал одно: в километре впереди у него две машины без командира, и туда надо идти.

Он пошёл туда.

Он вёл первый взвод и свою машину вниз по скату, к руслу, на предельной для пахоты скорости, зигзагами, останавливаясь только чтобы выстрелить, и три километра этих последних восьмисот метров вспоминались ему потом как один длинный удар.

В них попали дважды.

Первый раз — по правому борту, вскользь, по надгусеничной полке: сорвало ящик ЗИП и часть крепления запасных траков. Второй — в лоб, по верхнему листу, под большим углом, и снаряд ушёл рикошетом вверх, оставив борозду и вырвав буксирный крюк.

Ковальчук вёл машину так, как её водят один раз в жизни.

Он менял скорость постоянно, никогда не держал одну больше десяти секунд, обходил дымящие остовы с той стороны, где дым, и дважды сам, без приказа, вставал за горящей машиной, давая Антипову три секунды на выстрел из-за укрытия. Родин не сказал ему за весь бой ни одного слова о вождении.

***

Ерохина убили в девять двадцать.

Его машину они обошли слева, в пятидесяти метрах, и Родин видел всё сам: у неё уже была сбита гусеница, она стояла, развернувшись к противнику лбом, и вела огонь. Второй снаряд вошёл ей в башню под маску. Люки не открылись. Через полминуты она загорелась, и он видел, как загорается: сначала из щелей пошёл белый дым, потом жёлтый, потом машина выбросила пламя вверх, коротко, как выдох.

Никто не вышел.

До русла дошли в девять двадцать восемь.

Там уже нельзя было идти дальше: за руслом начинался подъём, и на подъёме сидели вкопанные, и всякий, кто высовывался, получал в течение пяти-шести секунд.

Родин собрал в русле пять машин: свою, две первого взвода и две гладышевских. Ещё одна, второго взвода, стояла подбитой в трёхстах метрах позади, с разорванной гусеницей, и её экипаж отстреливался с места.

В русле уже сидели чужие.

Сухое русло шириной метров в двенадцать, с осыпающимися глинистыми стенками, оказалось единственным укрытием на всём скате, и в нём собралось всё, что смогло до него доползти: два экипажа из второго батальона, вышедшие из горящих машин и пришедшие пешком; человек тридцать пехоты; санинструктор с тремя ранеными; артиллерийский корректировщик с разбитой рацией, который сидел над ней на корточках и что-то в ней ковырял с сосредоточенностью человека, потерявшего смысл жизни.

Воды не было ни у кого.

Это оказалось едва ли не главным. Июльский полдень, раскалённые машины, пороховая гарь, и все бачки в роте вылакали ещё на подходе; люди сидели с белыми потрескавшимися губами и облизывали их непрерывно. Пилипенко потом рассказывал, что на исходную притащил три ведра, и что это было первое, о чём его спросили.

Мины начали ложиться в русло минут через десять.

Немец знал про русло всё — он его пристрелял, разумеется, заранее, — и работал по нему средними миномётами, методично, справа налево и обратно, с перерывами в две-три минуты. Мина в узком русле — вещь скверная: осколки идут вдоль, отражаясь от стенок.

Двоих ранило здесь, уже после боя.

В русле было тесно, дымно и почти безопасно. Стенки высотой в два человеческих роста укрывали от прямого огня, но не от миномётов, и мины начали ложиться в русло через десять минут после того, как они там встали.

Гладышева перевязали здесь же. Он был в сознании и всё пытался говорить, и говорил правильно — докладывал, — а левый глаз у него был закрыт бинтом, и правой рукой он не мог держать ничего.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Я не выполнил.

— Молчите, лейтенант.

— Я потерял связь и принял решение…

— Вы прошли полтора километра под огнём вкопанных танков, — сказал Родин. — Больше вас никто на этой полосе не прошёл. Молчите.

Приказ на отход пришёл в десять сорок.

Отходили под прикрытием дымов и своей артиллерии, которая наконец нащупала лесополосу и минут двадцать работала по ней всерьёз. Отходили задним ходом, отделениями, прикрывая друг друга, и это оказалось труднее, чем идти вперёд, потому что задним ходом машина идёт медленно, а корма у неё тонкая.

Подбитую машину второго взвода вытащили на буксире, зацепив под огнём, и цепляли её вдвоём — Ситников и Кузов, — вылезши наружу,на открытое, на те полторы минуты, за которые человека убивают.

Их не убили.

Экипаж вышел весь.

Вместе с ротой отходила пехота из русла и оба чужих экипажа, и они шли за машинами пешком, укрываясь за кормой, — тридцать с лишним человек, растянувшихся неровной цепочкой на полтора километра. Один из чужих танкистов, обожжённый, бежал, держась рукой за буксирный крюк родинской машины, и Ковальчук, знавший об этом по докладу, всю дорогу держал скорость пешехода, хотя мог идти вдвое быстрее.

Дымы поставили с гребня минами. Дым в жару стелился низко и держался плохо, но и того, что было, хватило: последние восемьсот метров прошли почти без потерь.

Последним из русла уходил Кузов, и уходил задним ходом, ведя огонь.

Последние двести метров до гребня Родин запомнил хуже всего.

Он стоял в люке по плечи, потому что смотреть в приборы было уже нечем — их залепило, — и видел скат снизу вверх, с той стороны, с какой не видел никогда: длинный, ровный, чёрно-жёлтый, весь в воронках и в дымящих остовах. Машин на нём стояло много. Он попробовал сосчитать и бросил на четырнадцатой, потому что часть из них была немецкая, вчерашняя, а часть — своя, сегодняшняя, и различить их отсюда, в дыму, было нельзя.

За гребнем пахло по-другому. Там пахло просто землёй и полынью, как две недели назад.

Это оказалось хуже всего: перевалить гребень и обнаружить, что в трёхстах метрах от того, что было внизу, воздух чистый и день обыкновенный.

На исходную рота вернулась в двенадцать ноль пять.

Она вернулась в составе шести машин, из которых на ходу были пять.

Сгорело три: машина Ерохина, машина третьего взвода в русле и одна из первого, которую он даже не видел, — она осталась стоять на скате, на середине, и горела до вечера, и по ней ориентировались, как раньше по трубе.

Погибших было одиннадцать. Раненых семь, из них двое тяжело.

Из восьми машин, вышедших в восемь сорок три, ни одна не пришла обратно без отметин.

Бригада потеряла в этот день больше половины того, что имела, и то же самое было в двух других бригадах корпуса.

Немец в этот день на ольховатском направлении продвинулся на два километра вместо запланированных шести.

Считать, оправдало ли одно другое, Родин не стал. Это была не его работа.

Он сидел на снарядном ящике возле своей машины, с ободранным о что-то лбом, и заполнял клеёнчатую тетрадь, и рука опять была нормальная и опять начала дрожать позже, часа через два. Расход боеприпасов: сто шестьдесят один снаряд. Расход горючего. Потери матчасти. Потери личного состава.

Одиннадцать строчек он писал в другую тетрадь и писал их долго, потому что четверых из одиннадцати знал плохо: они пришли в июне и за месяц ничем не успели себя обозначить, кроме фамилий.

Про Ерохина он написал: «Ерохин, командир второго взвода. Вёл огонь с места до конца. Записывал всё в книжечку, куда — не знаю».

Тишков приехал в шесть вечера, на том же «виллисе».

Он обошёл роту, посмотрел машины, поговорил с Кузовым, потом сел рядом с Родиным на снарядный ящик и минуты две молчал.

— Ты в линии шёл, — сказал он наконец.

— Шёл.

— Зачем?

Родин ответил не сразу, потому что ответить надо было честно.

— Считал, что с гребня в пыли не увижу. И что людям нужно видеть мою машину рядом.

— А вышло?

— Вышло, что я потерял третий взвод на шестой минуте и узнал об этом через десять. Если бы я был на двести метров позади линии, я бы увидел, куда он пошёл, и вернул бы его голосом.

— Может, и не вернул бы, — сказал Тишков. — В такой пыли и с двухсот метров не всё видно.

— Может.

— Но с двухсот метров видно больше, чем из линии.

— Да.

Комбриг кивнул, будто закрыл графу.

— Запомни: ротный в атаке — не самый храбрый, а самый зрячий. Твоё место там, откуда видно всю роту. Если для этого надо стоять сзади и чувствовать себя последней сволочью — стой сзади и чувствуй.

Он достал папиросы, помял одну, но не закурил.

— Приказ на завтра, — сказал он. — Больше в атаку не пойдёте.

Родин поднял голову.

— Корпус переходит к обороне, — сказал Тишков. — Всё, что осталось на ходу, зарывается в землю и стоит на танкоопасных направлениях как противотанковые опорные пункты. Никаких контратак без моего личного приказа. Ваша задача теперь — сидеть, молчать и стрелять первыми с той дистанции, на которой вы его берёте.

Он сказал это ровно, и Родин услышал в этом всё, что комбриг не сказал.

— Сколько нам дали времени?

— Ночь. К утру вы должны быть в земле.

Родин остался сидеть на ящике и ещё долго не вставал.

Он думал про три довода, с которыми утром решил идти в линии, и находил в них теперь совершенно очевидную вещь, которой утром не видел. Первые два были рассуждениями, и рассуждения эти можно было проверить: с гребня в пыли видно плохо — да; людям спокойнее, когда командирская машина рядом — тоже да. А третий доводом не был вовсе. Третий был про то, как он будет выглядеть, и Родин с неприятной ясностью понял, что именно третий и перевесил.

Стыд — плохой советчик, а на войне он ещё и дорогой: за него платят чужими экипажами.

Он взял тетрадь, чтобы записать это, и не записал. Такие вещи не записываются в тетрадь; они либо остаются в человеке, либо не остаются, и никакая строчка тут не поможет.

Отдельно и в стороне лежала мысль о Тишкове, который дважды докладывал наверх и дважды получил своё, и который потом приехал один, без сопровождения, и лёг с ними на гребень, и смотрел в бинокль три минуты, зная всё заранее. Родин попробовал представить, каково это — отдавать такой приказ бригаде, глядя людям в лицо, — и не смог,

А еще он понял, что не хочет уметь.