На востоке светало. Артиллерия впереди работала редко и лениво, как работают, когда никто никуда не идёт. Над полем стоял туман пополам с дымом, и в нём чернели два сгоревших вчерашних средних, и их уже начало заносить пылью.
Рацию принесли в шесть.
Тишков был краток. К исходу пятого немец вклинился в оборону армии на шесть-восемь километров и вышел ко второму рубежу на ольховатском направлении. Резервы фронта подтянуты. Приказ на сегодня — контрудар силами танкового корпуса, с рубежа, во фланг вклинившемуся противнику, начало в восемь тридцать.
Родин записал, повторил и попросил уточнить исходное положение.
Тишков уточнил.
Родин посмотрел на карту, потом поднял глаза и посмотрел на местность перед собой — на пологий, ровный, до последней складки открытый скат, который ему предстояло пройти в полный рост, при свете, наступая на противника, стоящего на месте и вкопанного со вчерашнего вечера.
— «Сосна», я «Ольха». Понял, — сказал он. — Разрешите вопрос.
— Не разрешаю, — сказал Тишков. — Восемь тридцать.
Конец шестой главы.
Глава 7
Ночь перед контрнаступление прошла в работе, и вся она была мелкая.
Дозаправились из бочек, вручную, ведром через воронку с сеткой, потому что заправщик не пришёл. Догрузили боекомплект до полного — восемьдесят снарядов, больше на складе бригады не оказалось. В третьем взводе меняли наводчика: своего накануне посекло осколками в плечо, и на его место поставили заряжающего, а заряжающим взяли парня из ремонтного взвода, который в танке до сих пор ездил только на буксире.
Ковальчук с Ситниковым до двух часов перебирали правый бортовой фрикцион на четвёртой машине и всё-таки его добили.
Родин обошёл роту в третьем часу.
Люди не спали. Они лежали под машинами, на брезенте и на сухих хлебах, и почти никто не спал по-настоящему: в темноте то и дело кто-нибудь садился, курил в рукав, потом ложился обратно. Разговоров не было. Один раз с третьей машины донеслось, как двое негромко спорят, сколько вёрст от Ельца до Воронежа, и спор этот тянулся минут двадцать и кончился ничем.
Сёмин в темноте перебирал укладку в четвёртый раз.
— Что ты там ищешь? - спросил его Родин.
— Ничего, товарищ капитан. Руками привыкаю.
Антипов сидел на башне, свесив ноги внутрь, и смотрел на восток, где ещё ничего не было.
— Письмо отдал? — спросил Родин.
— Отдал. Старшине.
— Обыкновенное или в коробку?
— В коробку, — сказал Антипов и почему-то усмехнулся. — Обыкновенное во вторник.
***
Рекогносцировку провели в семь утра, и продолжалась она двадцать минут, потому что смотреть было не на что.
Родин лежал с Ерохиным, Гладышевым и Кузовым на гребне у обвалившегося фундамента, там, где вчера стояла кирпичная труба, и в четыре бинокля они разглядывали местность, которую предстояло пройти.
Она была простая.
От отметки двести три на юго-запад шёл длинный пологий скат — километра полтора, без единой складки, годной укрыть машину. По скату стояли несжатые хлеба, местами выгоревшие вчерашним огнём до чёрной щетины. Внизу скат переходил в широкую ложбину с сухим руслом, а за ложбиной поднимался встречный склон, и на нём, в километре восьмистах от гребня, тянулась лесополоса.
За ночь немец на этом склоне вкопался.
Это было видно даже отсюда. Свежая земля на скате читалась светлыми пятнами — восемь или девять точек, разнесённых на равные промежутки, с ходами и, судя по конфигурации отвалов, с капонирами по башню: за ночь глубже не отроешь. Правее, у лесополосы, стояли орудия, и выдавали их тени и вешки. Что стояло в самой лесополосе, разобрать было нельзя.
— Восемь целей на полосе бригады, — сказал Ерохин. — Это только то, что видно.
Никто ему не ответил, потому что отвечать было нечего.
Родин лежал и считал время. От гребня до сухого русла — километр двести, скорость в боевом порядке по пахоте и хлебам двенадцать, ну четырнадцать километров в час; значит, пять минут на открытом месте под огнём вкопанных машин, которые бьют с восьмисот и с полутора тысяч и которых с ходу не возьмёшь.
Пять минут — это, при их обыкновенной скорострельности, по восемь-девять выстрелов на ствол.
Он посчитал это дважды и оба раза получил одно и то же.
***
Тишков приехал в семь тридцать, на «виллисе», один, без сопровождения.
Он поднялся на гребень, лёг рядом, взял бинокль Родина и смотрел долго, минуты три, водя стёклами по скату и обратно. Потом опустил бинокль и лежал ещё немного, глядя простым глазом.
— Вижу, — сказал он.
— Товарищ полковник…
— Вижу, капитан.
Он перевернулся на бок и посмотрел на Родина, и лицо у него было такое, каким Родин его ещё не видел: спокойное и очень усталое, без всякой обычной быстроты.
— Приказ армии, — сказал Тишков. — Контрудар корпусом во фланг вклинившемуся противнику. Задача — не дать ему закрепиться и оттянуть на себя часть сил с ольховатского направления, где его сегодня жмут по-настоящему. Начало в восемь тридцать. Артподготовка десять минут. Наша авиация будет работать по лесополосе.
— Он там за ночь встал в землю.
— Знаю.
— По открытому, полтора километра, при вкопанных.
— Да, — сказал Тишков.
Он сел, отряхнул локти и стал складывать карту, приглаживая сгибы ладонью — той самой своей привычкой, за которой у него всегда шло что-то важное.
— Я это докладывал вчера в двадцать два ноль-ноль, — сказал он. — И сегодня в пять. Второй раз мне ответили, что решение принято исходя из общей обстановки, которой мне отсюда не видно. Может, и правда видят. — Он застегнул планшет. — Оттянуть на себя — это, капитан, тоже задача. Это значит, что часть того, что сейчас едет на Ольховатку, развернётся и поедет на нас. И там, на Ольховатке, кому-то станет легче ровно настолько, насколько нам станет хуже. Так тоже воюют, и я не знаю, как иначе.
Он встал и отряхнул колени.
— У тебя девять машин.
— Восемь на ходу.
— Восемь, — повторил Тишков. — Пойдёшь во втором эшелоне бригады, за вторым батальоном, уступом справа. Твоё дело — бить по тому, что откроется, когда первый эшелон вскроет их позиции. Понял? Не рваться.
— Понял.
— И вот ещё что. — Комбриг посмотрел на него. — Вчера ты ошибся с дистанцией. Мне доложили. Я тебе за это ничего не скажу, потому что ты сам себе уже сказал больше, чем я. А сегодня главное — управление. Восемь машин в пыли на открытом скате разбегутся за две минуты, если их не держать голосом. Держи голосом.
Он пошёл к «виллису» и обернулся уже от машины.
— Ольха. Постарайся вернуться. У меня в бригаде три ротных, из них два новых.
***
Артподготовка началась в восемь двадцать.
Она была короткая и жидкая, и это чувствовалось на слух даже отсюда. После позавчерашней ночной, когда за спиной вставала вся дуга от края до края, эти десять минут звучали как отдельные, различимые батареи: раз-два-три, пауза, раз-два. Снаряды ложились по скату и по лесополосе, поднимая аккуратные, редкие кусты земли.
Родин смотрел на разрывы и видел, что по вкопанным позициям не попали ни разу.
Авиация пришла в восемь двадцать шесть — девятка штурмовиков, низко, с востока, — прошла над лесополосой одним заходом, отработала эрэсами и пушками и ушла. С земли по ним било в четыре или пять стволов, и один Ил задымил уже на отходе, но пошёл дальше и скрылся за гребнем.
— Девять пришло, девять ушло, — сказал Антипов.
В восемь тридцать бригада двинулась.
Первый эшелон вышел из-за гребня двумя батальонами в линию, с интервалами метров в семьдесят, и Родин, стоя в люке своей машины на исходной, смотрел, как они уходят вниз по скату. Это было красиво ровно те двадцать секунд, пока их не накрыло пылью, — тридцатьчетвёрки, идущие по пшенице развёрнутым строем, с поднятыми антеннами, с пехотным десантом на броне.
Потом стало не красиво.
Первую машину подбили на девятой секунде.
Он видел это отчётливо, потому что смотрел в бинокль: у крайней справа тридцатьчетвёрки на лобовой броне вспыхнула точка, машина прошла ещё метров десять и встала, и с неё посыпался десант. Через две секунды вспыхнула вторая точка, и из-под башни пошёл дым.
Второй, четвёртой, пятой.
Он перестал считать на седьмой, потому что дальше пошла пыль и в пыли ничего не читалось. Скат до самого русла заволокло серо-бурым, и в этом слое вспыхивало — часто, неровно, отовсюду.
Немцы били с двух рубежей. Вкопанные машины с восьмисот-девятисот, орудия из лесополосы с полутора тысяч, и ещё что-то очень крупное, с большой дистанции, из-за склона, — тяжёлые фугасные, ложившиеся редко и страшно.
В восемь сорок один рация назвала его позывной.
— «Ольха», я «Сосна». Вперёд. Направление — сухое русло, отметка на левом обрезе. Первый эшелон вскрыл позиции, работайте по вспышкам. Как поняли?
Родин повторил.
Потом он сказал в микрофон, для роты:
— Всем. Я «Ольха». Идём. Дистанция семьдесят, интервал сто, скорость не выше двенадцати. Стрелять с коротких остановок, по вспышкам. Никто никуда не рвётся. Доклад через каждые триста метров. Я иду в линии, справа от Ерохина.
Это решение он принял накануне вечером и не менял его утром и не стал меня его утром, хотя и мог.
Он пошёл в первой линии.
Позже он много раз к этому возвращался и всякий раз находил те же самые доводы: с гребня в пыли не видно ничего, значит, командовать можно только оттуда, где сам всё видишь; людям в первом бою на открытом месте нужно видеть машину командира рядом, а не позади; и наконец, третье, которое он себе почти не проговаривал, — идти сзади в такой атаке было бы стыдно.
Все три довода были ложные.
Вышли из-за гребня в восемь сорок три.
Первые сто метров были обыкновенные. Машина шла ровно, Ковальчук держал двенадцать, хлеба ложились под гусеницы с сухим шорохом, который слышался даже сквозь двигатель. Родин стоял в люке по грудь и смотрел вперёд, и мир был широкий, светлый и очень открытый.
Потом их взяли в вилку.
Первый снаряд лёг метрах в сорока левее, второй — метрах в двадцати впереди, третий не лёг, потому что Ковальчук сам, без команды, сбросил и довернул вправо, и четвёртый прошёл там, где они были бы.
— Умница, — сказал Родин и сел в башню, закрыв люк наполовину.
Дальше он видел только то, что видно в смотровой прибор, а в приборе была пыль.
— Ориентир три, вспышка! — сказал Антипов. — Дальность девятьсот!
— Коротко!
Ковальчук встал коротко, с плавным опусканием носа, как встают на короткой. Выстрел. Ствол назад, гильза, дым.
— Пошёл!
Машина рванула. Через триста метров опять:
— Вспышка, ориентир три, левее два!
— Коротко!
Так они прошли первые полкилометра.
Поле под ними было живое и мерзкое.
Хлеба здесь стояли ещё несжатые, и тридцатьчетвёрка шла по ним, как идёт комбайн, — с тем же шорохом, только вместо валка за ней оставалась примятая, вывернутая полоса. Местами хлеба были выгорены до чёрной щетины, и на этих чёрных пятнах всё было видно особенно ясно: воронки, брошенные вещмешки, каски, лежащие люди.
Лежащих было много.
Десант, шедший на броне первого эшелона, ссадило огнём в первые же секунды, и теперь пехота лежала по всему скату, где кто упал. Живые лежали так же, как мёртвые: вжавшись, головой к противнику, и отличить их сверху было нельзя. Ковальчук вёл машину и объезжал лежащих, и объезжал каждого, и Родин это видел и молчал, потому что объезд стоил секунд и потому что не объезжать было нельзя.
Один раз кто-то из лежащих поднял руку и махнул — куда-то в пространство, не им.
***
