Страница 9 из 12
– Остин… зачем ты так? – одними губами шепчу я, глядя на его разгневанное лицо с изумлением.
Честно, сколько помню наши перепалки, подобного он мне еще никогда не говорил.
– Как так? Жестоко? Ты это имеешь в виду? Так по-другому ты не понимаешь! Сколько раз я уже пытался достучаться до тебя по-хорошему? Сколько?!
– Много, Остин! Настолько, что мог бы уже наконец принять мое решение и прекратить трепать себе нервы, – бормочу я и тут же подпрыгиваю на месте от его гневного возгласа:
– Да черта с два я это приму!
Не успеваю ничего понять, как Остин подлетает ко мне, опускает руки на мои плечи и сильно сжимает их.
– Это не решение, а просто бестолковое, никому не нужное самопожертвование. И все ради чего? Ради кого, Ники? Ради женщины, которая, кроме бутылки и своего альфонса, никого не видит? Ради той, кому плевать на родную дочь? Ради той, что никогда за все наше детство не пришла ни на одно родительское собрание и не посетила ни одного твоего представления? Юна же даже смотреть никогда не хотела на то, какое чудо ты сотворяешь в танце!
– Не говори мне этого, – лепечу я, с каждой секундой все сильнее давясь комком обиды.
Но Остин, по всей видимости, лишь начинает разогреваться и совершенно меня не слышит.
– Ты хочешь жертвовать собой ради женщины, которая забыла о тебе на несколько месяцев в самый тяжелый момент твоей жизни? Ради женщины, которая лежала и убивалась горем, позабыв о дочери? Оставила ее, когда должна была окружать любовью и заботой? Ради той, что скинула на подростка всю ответственность — сначала дом, оплату счетов, а в конце еще и себя с постоянными долгами Филиппа? И ради этой женщины ты собираешься пожертвовать своими мечтами? Ты сказала, Ники, что все еще ждешь, что она изменится? Что в одно прекрасное утро твоя мама проснется с желанием вернуть все как было? Так послушай и ты меня! Послушай правду и прими ее! Она не изменится! Никогда этот день не настанет! НИ-КОГ-ДА! Прекрати же быть такой наивной дурой, Николина! Твой отец погиб почти тринадцать лет назад. Тринадцать! Не дней! Не недель! А лет! Разве это недостаточный срок, чтобы смириться с тем, что та, кем сейчас является Юна Джеймс, и есть она настоящая? Алкоголичка с многолетним стажем, которой ты совершенно безразлична, — и есть твоя мама, а той женщины, которую ты столько лет отчаянно надеешься вернуть — ее нет. Нет ее, слышишь? Это всего лишь призрак, который ты не можешь отпустить. Но его нужно отпустить, Ники. Иначе рано или поздно призраком станешь ты сама, и тогда уже будет поздно что-либо делать. Прекрати тратить молодость на женщину, которая этого не заслуживает! Ей всегда было насрать на тебя, сейчас насрать и всегда будет насрать! Пойми же это наконец!
Никогда он еще не кричал на меня с таким отчаянием и жаром. Никогда не смотрел столь пронзительно, гневно, остро, словно все сказанное им хочет еще и на коже отпечатать шрамами. И пусть взрослая часть меня понимает, что Остин абсолютно прав. Во всем. В каждом злобном слове, что он прокричал мне в лицо. Душа той маленькой, плачущей девочки, которая все еще таится во мне, неумолимо обливается кровью, пробуждая демоническую сторону и заставляя прокричать:
– Может, моей маме на меня и насрать, но, по крайней мере, она не оставила меня еще младенцем возле чужой двери, как ненужный пакет с мусором, а затем не свалила в закат без всяких угрызений совести и переживаний о том, успеет ли бабушка обнаружить подкидыша раньше, чем кто-нибудь из мимо проходящих соседей! — язвительно чеканю я, мгновенно захлебываясь своим же ядом.
Резко закрываю рот ладонями, с ужасом надеясь, что брошенная в порыве злости фраза испарится в воздухе, так и не добравшись до слуха Остина. Но она добирается, отражаясь на лице горькой гримасой и заставляя его отшатнуться от меня.
Но я не хотела давить на его детскую рану. Даже в мыслях не было задевать его так. Эти слова о мерзком поступке его матери вылетели поневоле. Это получилось случайно, потому что он сделал мне больно, разбередив мою самую глубокую рану, которой я никому не позволяю касаться. Но я не хотела этого говорить. Не хотела! О чем сразу же ему и сообщаю, поднимая на него полный сожаления взгляд.
Однако Остин не успевает ничего ответить: трель смартфона вновь прерывает нашу гнетущую паузу, но на сей раз звон доносится не из моей сумки, а из его кармана.
– Что опять, Мэгги?! – ответив на вызов, срывается Остин. – Еще часа не прошло с нашего последнего звонка! Что с тобой сегодня такое?! Я же сказал, что скоро буду, и тогда поговорим! Сколько можно звонить без причины?!
Несколько секунд я слышу приглушенный, извиняющийся голосок бабушки, ощущая новую порцию вины.
– Тебе не следовало на нее кричать. Она не виновата, – бормочу я, когда он сбрасывает вызов.
– Знаю, черт побери! Знаю! Просто не сдержался! – ругается Остин, сдавливая пальцами виски.
– Покричи лучше на меня, и станет легче.
– Не буду я на тебя больше кричать, – он прикрывает лицо руками, устало выдыхая.
Я вижу, насколько взвинчено его состояние, но все равно хочу извиниться еще раз.
– Остин, прости меня, я не…
– Не надо, Ники. Ты все верно сказала. Я это заслужил.
– Никто не заслуживает услышать подобное от друга, – протестую я. Хочу взять его руку и сжать крепко-крепко, но не могу рисковать, лишний раз дразня Харта.
– Да уж… друга, – с грустью усмехается он. – Я тоже тот еще друг — наговорил тебе гадостей. Если кому и нужно извиняться, так это мне.
– Нет, не нужно, – досадливо поджимаю губы. – На правду ведь не обижаются.
– И тем не менее я тебя обидел… Прости за это, Ники. Твое счастье для меня все, и я не хочу быть причиной твоей грусти. Но черт! И ты должна меня понять — не могу я больше терпеть твоих страданий. Не хочу я такой жизни для тебя.
– Я понимаю, – бурчу под нос, обхватывая себя руками.
– Понимаешь, но, как всегда, не то, что надо, – сокрушенно вздыхает он, запуская руки в свои волосы. – И я не отстану от тебя, пока ты не согласишься уехать отсюда. Так и знай! Но боюсь, если мы продолжим этот разговор сегодня, я наговорю тебе еще и не такого дерьма. Будет лучше оставить все до завтра. А сейчас… уже вечер, мы оба устали, я несколько часов провел в дороге, да и Мэгги ждет меня, поэтому поехали домой, – он смягчает голос, но глаза по-прежнему сверкают грустью и негодованием.
Я ничего ему больше не отвечаю. Молча соглашаюсь и, потупив взгляд в землю, смиренно следую за ним.
Да уж… Не думала я, что наша встреча, вернувшая мне все светлые и положительные эмоции, закончится на столь печальной ноте и мы пойдем к машине в полном безмолвии, варясь каждый в своих мыслях. Точно так же проведем весь путь до Энглвуда, даже не глядя друг на друга. И только когда подъедим к дому, тревожный голос Остина вытянет меня из глубоких раздумий.
– Что-то случилось.
Стоит устремить взгляд в окно, как мои легкие опустошаются, а кожу сковывает льдом. Я вижу возле входа в наш многоквартирный дом столпотворение людей и автомобиль скорой помощи.
– Неужели что-то с мамой? – произношу вслух единственный страх, который порабощает всю мою сущность. Открываю двери и вылетаю из машины раньше, чем Остин успевает до конца остановиться.
– Ники, подожди!
Слышу его возглас за спиной, но не собираюсь обращать внимания. Я должна узнать, что с мамой все в порядке. Что это не к ней приехали врачи. Что это не ее прикрытое белой простыней тело выносят на носилках из подъезда. Это не ее труп повергает соседей в шок. Это не может произойти со мной. Не может! В моей дерьмовой жизни не случится то, чего я однозначно не сумею пережить.
– Да подожди же ты! Я все узнаю!
Но я не жду, а голос Остина раздается от меня все дальше и тише, как и все остальные голоса людей. Они будто отдаются многократным эхом где-то вдалеке, когда я прорываюсь сквозь толпу соседей и, игнорируя возмущения врачей, срываю простыню с лица покойника.
Мгновение — и я будто заново рождаюсь. Начинаю дышать. Слышать. Мыслить. Наполняюсь облегчением. Это не мама. Не мамино тело. Не ее светлые пряди и помятое лицо. Это не она. Не она! С ней все в порядке! Она жива!
Мне кажется, мой протяжный выдох был слышен даже на другом конце города. Однако облегчение окутывает меня недолго.
Секунда… три… пять… десять…
И все мои мышцы вновь наполняются свинцом, неконтролируемый ужас охватывает каждую клетку мозга, когда я четко осознаю, что за мертвый человек лежит перед моими глазами.
Этого не может быть. Не может. Не может…
И, честно, не знаю, сколько бы я так продолжала стоять, оторопело глядя в знакомое лицо, если бы меня вдруг не прорезало жуткое предположение, что к этой смерти может быть причастен Адам.
– Что случилось?! Что с ней случилось? Говорите! Что? – словно в беспамятстве налетаю с вопросами на одного из рядом стоящих работников скорой помощи.
– Успокойтесь, девушка! – он пытается ослабить мою цепкую хватку на руке, но у него не получается.
– Скажите мне, что с ней случилось?! – всматриваюсь в упор в хмурую физиономию врача, не собираясь давать ему пройти, пока он не ответит.
– Инфаркт… Женщине удалось самой вызвать скорую, но к моменту нашего приезда, к сожалению, она уже была мертва. Пришлось выламывать двери. Вы ее родственница?.. – он говорит что-то еще и вроде даже начинает задавать вопросы, но я полностью отключаюсь от его слов и во второй раз за последнюю минуту вздыхаю с облегчением.
Адам не виноват. Адам ничего не сделал. Он тиран, эгоист, мистический фрик, но он не убийца. Он не лишит невинного человека жизни из-за ненормальной похоти к женщине, а на моих руках не будет чей-то крови. Конечно, не будет. Как я вообще могла о таком подумать?
Тяжеленный камень спадает с сердца, однако радости и расслабления я не ощущаю. Лишь давно не испытываемое чувство скорби начинает нещадно сдавливать внутри мне все органы и кости.
Вновь повернув голову к умершей женщине, я чувствую, как гортань сжимают безжалостные тиски, жар опаляет всю область груди и шеи. Я даже не замечаю, что продолжаю крепко держаться за руку врача, до тех пор, пока не слышу суровый голос Остина. Он лишь сейчас сумел добраться до меня.
– Ники, нельзя же так. Отпусти человека, и тебе нужно отойти от…
И тут мой любимый голос мгновенно угасает. Я ощущаю, как приблизившаяся ко мне сзади фигура резко вздрагивает и сразу же замирает без движения.
Не знаю, где нахожу в себе смелость обернуться к нему, но, сделав это, смотрю в побелевшее, как полотно, лицо Остина и разом понимаю — нет в моей жизни никаких тревог, проблем и нерешаемых дел. Нет никого, кого стоит бояться. Нет магии и чувств, с которыми невозможно справиться. Нет ничего, что сравнилось бы с теми болью и страхом, которые я считываю с застывшего лица Остина, когда он достает из кармана телефон, по памяти набирает чей-то номер и, приложив трубку к уху, молчаливо ждет, пока ему ответят.
– Остин… кому ты звонишь?
Обхватываю его руку дрожащими пальцами, не видя ничего вокруг, кроме его рассеянного взгляда.
– Остин, прошу… ответь… кому ты звонишь? – повторяю я, притрагиваясь ладонью к его щеке, и только тогда он переводит взгляд с безжизненного тела на меня.
– Я звоню Мэгги… Она же мне буквально полчаса назад звонила… Хотела что-то сказать… А я не… Я не выслушал ее… – тихо произносит Остин.
Я прижимаюсь головой к его груди и обнимаю так крепко, насколько мне только хватает сил. А затем держу его в руках, ни на секунду не отпуская, пока он раз за разом настойчиво звонит, наотрез отказываясь принимать один неподвластный никаким исправлениям факт — Мэгги ему больше никогда не ответит.
Глава 7
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них.
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь,
Когда уходите на миг!
(Белла Ахмадулина)
Остин
Сколько боли может выдержать человек, не потеряв при этом здравый смысл?
Сколько грусти может испытать человеческое сердце, не остановившись?
Сколько скорби может поглотить в себя душа, после сохранив способность дальше жить и чувствовать? Смеяться? Удивляться мелочам? Радоваться новому восходу солнца? Желать достичь вершин успеха? Стремиться к совершенству? Любить, даже несмотря на то, что тебе не получить взаимности?
Именно эта вереница вопросов выстраивается в голове, пока я стою на кладбище под мелко моросящим дождем, смотрю, как гроб с самым дорогим мне человеком забрасывают сырыми горстями земли, и как губка впитываю в себя душераздирающие эмоции скорбящей, плачущей толпы, одетой во всевозможные оттенки черного.
Уверен, Мэгги бы сейчас была крайне недовольна, увидь она всю эту кучу мрачных одеяний. Она никогда не надевала черное. В ее гардеробе вообще нельзя было отыскать хоть одну серую, тусклую и однотонную вещь. Бабушка всегда говорила, что наш город и так слишком хмур и скуп на яркие краски, чтобы люди еще добавляли ему темноты внешним видом. И Мэгги безукоризненно придерживалась своих слов, облачаясь лишь в разноцветную одежду. Временами чересчур рябую, аляповатую и немного не сочетающуюся друг с другом, но всегда веселую и привлекающую внимание.
Бабушка была поистине уникальным человеком с ослепительным свечением души. Про свечение я, конечно, образно выражаюсь, но что-то мне подсказывает, если бы люди обладали видимой аурой, сияние Мэгги было бы именно солнечным. Теплым, светлым, согревающим, дарящим всем окружающим радость и надежду на то, что даже если сейчас вам кажется, будто ваша жизнь находится на самом краю пропасти, рано или поздно все непременно изменится в лучшую сторону. Просто никогда нельзя унывать и опускать руки, нужно только двигаться вперед. Не бежать от проблем, а идти им навстречу, перешагивать их или разбивать своим телом. Не зацикливаться на неудачах, а извлекать из них уроки, которые в последствии помогут вашему движению к намеченной цели.
И я все это делал. Все так, как меня учила Мэгги. Я ни перед чем не останавливался с того с самого момента, как достиг сознательного возраста, поняв, что вместо детских игр и бездумных скитаний по улицам мне нужно начать действовать ради светлого будущего моей маленькой, но самой любящей и заботливой семьи.
Семьи, ради которой сутками не спал, целиком отдаваясь работе. Семьи, что заслуживала еще долгих лет благополучной и счастливой жизни вдалеке от всей этой грязи, нищеты и преступности, из которых состоит каждый закуток улиц Энглвуда. Семьи, общением с которой я день за днем пренебрегал, в то время как стоило почаще навещать, проводить вместе время, узнавать, как прошел день, говорить о своей благодарности и том, что нет для меня человека ближе.
Да. Я все это должен был делать… Но не делал, даже зная, как Мэгги по мне скучает. Все думал, что у нас еще вся жизнь впереди насладиться вместе моими будущими достижениями. Но ее нет. Ни целой жизни, ни года, ни дня, ни даже минуты, за которую я попытался бы сказать ей хотя бы малость того, что теперь будет снедать меня до конца моей жизни.
Я бы обнял ее еще раз на прощание, вдохнув родной запах ягод и корицы, ощутил ее теплую ладонь на своей спине и извинился за то, что был так невнимателен, слеп, эгоистичен. За то, что после дня ее нескончаемых звонков не смог догадаться, что Мэгги словно предчувствовала приближение беды и всего лишь хотела напоследок услышать мой голос.
А что сделал я? Что? Я накричал на нее за это. Сорвался без причины, грубо, незаслуженно. Заставил почувствовать себя виноватой, а кто виноват — так это я. И дать понять ей о своем раскаянии мне тоже не светит, потому что нет ее больше. Нет! Есть только последние слова, доносящиеся извиняющимся голосом из динамика телефона, которые я даже не соизволил дослушать до конца, отчего теперь они колотят по нервам, точно молот, остервенело забивающий гвозди.
Я не верил в случившееся, когда впервые увидел ее мертвое тело, которое все еще источало остатки живительного тепла, но уже полностью лишилось всех эмоций. Мне не удалось уловить даже крупицу чувств, которые Мэгги испытывала в последние секунды жизни. Она была пуста. Впитывать было нечего. Но я все равно не верил. Как не верю и сейчас, пока обездвиженно смотрю на могильное надгробие, под которым теперь будет покоиться самый чудесный человек, а ударная доза скорби, сожаления, боли и траурной печали пришедших попрощаться пропитывает каждый уголок моего сознания.
Наверное, это покажется странным, но даже сейчас, будучи клубком, сплетенным из гнетущих, тягостных и тоскливых эмоций, я все равно не плачу. Почему-то не могу. Да и это не страшно: мне хватает слез всех друзей и знакомых Мэгги, которые подходят ко мне выразить соболезнования, лишь сильнее вываливая на меня всю гущу своих болезненных чувств.
Думаю, мне никогда не передать, каково это — не просто слышать их утешительные слова и видеть печальные лица с покрасневшими от слез глазами, но и полностью перенимать их внутреннюю горечь. По всей видимости, потому-то мне и не плачется. Ведь чувствую я всех, кроме себя, и никак не могу это контролировать.
– Остин... ты идешь? – тихий девичий голосок разбавляет угнетающие мысли.
Я наконец «просыпаюсь», замечая, что люди уже начали постепенно покидать место захоронения.
Еще раз прочитав высеченное имя бабушки на бездушной, каменной глыбе, заставляю себя перевести мутный взгляд на белокурую малышку. Все это время она так же, как и я, не проронила ни слезинки и не отходила от меня ни на шаг, крепко сжимая мою руку маленькой ладонью.
– Идешь? – повторяет она, вглядываясь в меня грустным взглядом.
И наверное, впервые в жизни я благодарен ее защитной стене за то, что не позволяет мне нырнуть с головой в ее скорбь. Я готов терпеть мощнейший сгусток одинаковых чувств нескольких десятков людей, но ощущать на себе боль Николины я просто не смог бы. Рухнул бы на землю и даже не пытался бы встать.
– Куда? – с трудом выдавливаю из себя.
– Соседи устраивают Мэгги поминки. Твою бабушку все любили, и они хотят попрощаться с ней как полагается. Все вместе, – произносит Ники и проводит пальцами по моей щеке, стирая с нее дождевую влагу.
Ее лицо тоже полностью покрыто мелкими каплями, светлые пряди намокли, начав сильнее закручиваться на концах. Длинные ресницы с бровями собрали на себе крошечные природные кристаллики, которые делают ее внешность еще милее.
Удивительно, как в столь неадекватном состоянии я могу подмечать такие мелочи. Но вероятно так происходит потому, что в эти тяжелые для меня минуты ее прекрасное лицо — единственное, что у меня получается по-настоящему увидеть. Оно одно теперь имеет смысл в жизни. Только Николина не позволяет мне поникнуть духом и сохраняет желание двигаться дальше, чтобы суметь вытащить ее из этого унылого города, пока он с концами не поглотил ее талант.
– Бабушка бы не хотела, чтобы ты оставался один, но если не хочешь, мы можем не идти. Никто тебя не осудит... К тому же я знаю, как тебе, должно быть, невыносимо находиться со всеми рядом, – продолжает заботливо щебетать моя маленькая девочка, даже не представляя, насколько сильную моральную поддержку мне оказывает одно лишь ее присутствие.
– Нет, я пойду. Выдержать один день с болью утраты людей, которые любили Мэгги, — это меньшее, что я могу сделать в память о ней.
Поминальный фуршет проходит в квартире миссис Кэрол — самой близкой подруги моей бабушки. В свою квартиру за прошедшие несколько дней я заходил лишь в вечер ее смерти и вряд ли сделаю это еще хоть раз. Возвращаться в родные стены, где в воздухе витает запах бабушкиных духов, мебель пожизненно пропахла выпечкой, а на каждом углу лежат ее вещи, нет ни сил, ни желания, да и в принципе необходимости тоже. Марк предлагал пожить у него, но я отказался. Зависать на его постоянных вечеринках, которые он устраивает у себя дома почти каждую ночь, мне совсем неохота, поэтому оставшееся время в городе, пока заканчиваю учебу, я проведу в общежитии университета, где и жил последние несколько лет.
– Остин.
Из болезненных мыслей меня вновь вытягивает женский голос, который я точно никак не ожидал услышать вновь.
Отследив взгляд Николины, устремленный куда-то за мою спину, я оборачиваюсь и за долю секунды узнаю одну из самых красивых и важных девушек, которые когда-либо были в моей жизни.
