Татьяна Михаль "Трофей одинокого зверя"

И тут нога провалилась в пустоту.

Я даже не успела понять, что случилось. Просто земля ушла из-под ног, лодыжку прострелило такой дикой, ослепляющей болью, что я заорала.

От собственного крика чуть не оглохла.

Я упала на колени, вцепилась руками в мокрый снег и траву. Боль была чудовищная.

— А-а-а-а! – я дышала сквозь зубы, пытаясь не разреветься. – Чёрт, чёрт, чёрт!

Тяжело перевернулась на бок и села, дрожащими руками задрала штанину.

Лодыжка уже начала распухать.

— Капец, – прошептала я. – Только бы не перелом...

Я перевела дыхание, вытерла мокрое лицо и полезла в карман за телефоном.

Пусто.

Вспомнила, что он был у меня в руке.

В руке нет. Тогда где он?!

Я похлопала по куртке, по джинсам.

— Не может быть, – сказала в ужасе.

Я оглянулась назад, туда, где упала. Сквозь пелену дождя увидела его родимого.

Телефон отлетел от меня на приличное расстояние и лежал экраном вверх в небольшом болоте.

Чудо, что сама туда не угодила.

Телефон быстро погружался в воду.

— Не-е-е-ет! – заорала я так, что, наверное, разбудила всех медведей поблизости.

Я попыталась вскочить, но нога предательски подкосилась, и я снова рухнула в грязь.

Телефон тем временем счастливо булькнул в последний раз и канул на дно.

— Я пропала, – прошептала в ужасе. – Это конец.

Я сидела под ледяным дождём, с распухшей ногой, без связи, посреди тайги в конце марта. И до меня медленно, но верно доходило: я реально идиотка.

Но это было ещё не самое страшное.

Самое страшное случилось через секунду, когда ветер донёс до меня низкий, протяжный вой.

Он шёл оттуда, где чернел стеной угрюмый лес.

— Это просто ветер, – сказала я себе, пытаясь успокоиться.

Вой повторился.

Я кое-как поднялась, опираясь на больную ногу, зашипела от боли и до крови прикусила губу. С трудом похромала обратно к машине…

Вскоре я поняла, что заблудилась.

И теперь я уже не сдерживалась. Подвывая, рыдала и жалела себя, придурочную.

Заблудиться в тайге во время урагана – это верная смерть.

Я никому не сказала, что еду искать затерянный город шаманов. Никого не предупредила. Даже чёртовой, мать её, записки не оставила.

Я уже замёрзла и промокла насквозь. Нога адски болела.

И я начала молиться. А ещё начала просить бабушку помочь. Она говорила, что будет за мной с небес присматривать.

Бабуль, мне сейчас сильно нужна твоя помощь... Пожалуйста, помоги... Или подай знак, как мне спастись...

И тут я вроде бы увидела сквозь пелену дождя слабый огонёк.

Точнее, это был просвет между деревьями.

Я похромала в том направлении и выдохнула с облегчением.

Дом.

В тайге настоящий дом! Это просто удача найти здесь дом!

— Спасибо, ба, – прошептала я, ковыляя вперёд. – Если ты там, на небесах, замолви за меня словечко. Потому что, кажется, я скоро умру от воспаления лёгких... да...

Дом приближался. Красивый, современный, с огромными окнами. Не избушка лесника, а целый особняк.

И в одном окне горел свет.

Я доковыляла до огромных ворот.

Заперто.

Поискала звонок, домофон, хоть что-нибудь, но ничего не было.

Что ж, хозяин этого дома не оставил мне выбора, поэтому, сорри.

Стиснув зубы, но подвывая от боли, я перелезла через чёртов забор, благо, он был не под напряжением и высотой не в пять метров.

Рухнула на другой стороне и застонала. Кажется, я ещё и рёбра себе отбила. Класс, я просто невероятная супер-удачливая женщина.

Кряхтя, поднялась на ноги и поковыляла к дому. Перевела дыхание и подняла руку, чтобы постучать, но тут дверь сама распахнулась.

На пороге стоял высокий и широкоплечий мужик. Тёмные волосы влажными прядями падали ему на лоб. Челюсть у него была квадратная и сведена так, что желваки ходуном ходили.

И глаза у него были необычного золотисто-карего оттенка, но при этом они были холодные и неприветливые, как этот долбанный дождь и сама тайга.

Мужчина взглянул на меня с отвращением, будто я самое мерзкое существо на свете, которое посмело приползти на его порог.

Я открыла рот, чтобы проговорить что-то умное, типа: «Здравствуйте, извините, можно у вас спрятаться от дождя, согреться, выпить чаю и вызвать помощь?»

Но вместо этого, глядя в его мрачные глаза, ляпнула:

— О, а я смотрю, вы тут самый главный леший?

Он нахмурился и недовольно поджал губы, но мне отступать было некуда.

За моей спиной выл ураган, с ума сходила тайга, а впереди стоял очень недовольный мужчина.

— Как ты здесь оказалась? – прорычал он, и от его голоса я едва не втянула голову в плечи.

Чёрт, может, он маньяк?

— Впустите погреться? – пискнула я, изображая из себя безобидную овцу. – А то я тут, кажется, немного заблудилась.

Он посмотрел мне за спину, раздул гневно ноздри, но шагнул в сторону, пропуская меня внутрь.

И когда я, хромая, проходила мимо, я готова поклясться, что он втянул носом воздух, как зверь.

Но это же глупости, правда?

* * *

— ОЛЕГ —

Много лет назад…

Волчья тоска имеет определённый запах, и я его ненавижу.

Трое суток отец не выходил из комнаты. Всё это время я сидел под дверью и слушал, как он ходит туда-сюда.

Иногда он останавливался и выл. Так воют, когда желают вырвать сердце из груди, потому что адски болит, но вырвать не могут.

Мамы не стало неделю назад.

Врачи сказали, что инфаркт. Ей было всего тридцать четыре года. Здоровая женщина, красавица, улыбка такая, что мир замирал... и вот на тебе... инфаркт.

Я тогда многого не знал.

— Олег, сынок, иди сюда.

Голос отца был хриплый, даже словно простуженный, хотя он не кашлял ни разу в жизни.

Я медленно встал и размял затёкшую спину, так как спал на полу, боялся отойти. Замер на секунду и толкнул дверь.

Отец сидел на подоконнике, распахнув окно в январскую стужу. Колючий мороз лез в дом, а ему было всё равно.

Он долго смотрел на меня и просто молчал, а я ждал.

— Садись, – кивнул он на кресло.

Я сел. Внимательно посмотрел на него и увидел, что отец резко осунулся и постарел.

И ещё глаза... Они стали пустые, будто там, внутри, всё стало выжжено дотла, только пепел остался.

— Сколько тебе сейчас лет? – спросил он вдруг.

Я очень удивился вопросу. Чего это он? Забыл, сколько его сыну лет?

Это не похоже на него... Я зобеспокоился о нём...

— Тринадцать... Пап, ты чего? Забыл?

— Тринадцать, – повторил он. Горько усмехнулся. – Ты уже такой большой, сынок. И пора тебе узнать правду.

И он снова смотрел на меня долго, изучающе. Я под этим взглядом начал ёрзать и нервничать.

— Ты волк, Олег и ты уже приручил своего зверя. Ты, молодец, я горжусь тобой. Наш род Громовых старый и очень сильный, но ты не знаешь, что наш род... проклят, сынок. Вот так... Мы прокляты... Представляешь?

Я нервно фыркнул. Отец явно был не в себе. Смерть мамы его подкосила, уже придумывает всякое.

— Пап, ну какое проклятие?

— Заткнись и слушай, – проговорил он таким злым тоном, что я реально заткнулся. – Когда вырастешь, поймёшь. А проклятие на всю жизнь, Олег. Оно передаётся по крови.

Он отвернулся и тяжело дышал, но спустя минуту снова заговорил, не глядел на меня.

— Мы, сынок, потому и одиночки, и не в стае живём... из-за чёртового проклятия... Его суть в том, что для нас не существует истинной пары. Понимаешь? В природе волк находит свою волчицу и живёт с ней до самого конца. Чует её за километры, знает, что она его, и баста. А мы...

Он горько рассмеялся и продолжил.

— Иногда будет казаться, что ты нашёл её, и тебя накроет. Думаешь... вот она! Тебя накрывает волной радости и счастья.... А потом...

Он замолчал.

— Что потом? – не выдержал я.

— Проводишь с ней ночь, а на рассвете эта прекрасная, просто божественная иллюзия исчезает, – отец зло усмехнулся. – Просыпаешься утром, а она рядом лежит… чужая. Чужая, понимаешь? Ты смотришь и не понимаешь, что ты в ней вообще нашёл? Запах не тот, голос не ласкает слух. И хочется только одного, скорее от неё свалить. Чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать эту пустоту, которая теперь будет с тобой всегда. Потому что ты знаешь, что для тебя пары... не существует. И когда уходишь… тебя снова накрывает. Но теперь это боль, она будет сводить с ума. Как будто ты потерял свою пару. Тебе захочется всё крушить, убивать, и разрушить весь мир к чертям, ведь эта боль, сынок, невыносима… Потому мы и не в стае, ведь в таком состоянии и своих убить можем...

У меня в груди всё похолодело.