Страница 3 из 12
Я сидела под ледяным дождём, с распухшей ногой, без связи, посреди тайги в конце марта. И до меня медленно, но верно доходило: я реально идиотка.
Но это было ещё не самое страшное.
Самое страшное случилось через секунду, когда ветер донёс до меня низкий, протяжный вой.
Он шёл оттуда, где чернел стеной угрюмый лес.
— Это просто ветер, – сказала я себе, пытаясь успокоиться.
Вой повторился.
Я кое-как поднялась, опираясь на больную ногу, зашипела от боли и до крови прикусила губу. С трудом похромала обратно к машине…
Вскоре я поняла, что заблудилась.
И теперь я уже не сдерживалась. Подвывая, рыдала и жалела себя, придурочную.
Заблудиться в тайге во время урагана – это верная смерть.
Я никому не сказала, что еду искать затерянный город шаманов. Никого не предупредила. Даже чёртовой, мать её, записки не оставила.
Я уже замёрзла и промокла насквозь. Нога адски болела.
И я начала молиться. А ещё начала просить бабушку помочь. Она говорила, что будет за мной с небес присматривать.
Бабуль, мне сейчас сильно нужна твоя помощь... Пожалуйста, помоги... Или подай знак, как мне спастись...
И тут я вроде бы увидела сквозь пелену дождя слабый огонёк.
Точнее, это был просвет между деревьями.
Я похромала в том направлении и выдохнула с облегчением.
Дом.
В тайге настоящий дом! Это просто удача найти здесь дом!
— Спасибо, ба, – прошептала я, ковыляя вперёд. – Если ты там, на небесах, замолви за меня словечко. Потому что, кажется, я скоро умру от воспаления лёгких... да...
Дом приближался. Красивый, современный, с огромными окнами. Не избушка лесника, а целый особняк.
И в одном окне горел свет.
Я доковыляла до огромных ворот.
Заперто.
Поискала звонок, домофон, хоть что-нибудь, но ничего не было.
Что ж, хозяин этого дома не оставил мне выбора, поэтому, сорри.
Стиснув зубы, но подвывая от боли, я перелезла через чёртов забор, благо, он был не под напряжением и высотой не в пять метров.
Рухнула на другой стороне и застонала. Кажется, я ещё и рёбра себе отбила. Класс, я просто невероятная супер-удачливая женщина.
Кряхтя, поднялась на ноги и поковыляла к дому. Перевела дыхание и подняла руку, чтобы постучать, но тут дверь сама распахнулась.
На пороге стоял высокий и широкоплечий мужик. Тёмные волосы влажными прядями падали ему на лоб. Челюсть у него была квадратная и сведена так, что желваки ходуном ходили.
И глаза у него были необычного золотисто-карего оттенка, но при этом они были холодные и неприветливые, как этот долбанный дождь и сама тайга.
Мужчина взглянул на меня с отвращением, будто я самое мерзкое существо на свете, которое посмело приползти на его порог.
Я открыла рот, чтобы проговорить что-то умное, типа: «Здравствуйте, извините, можно у вас спрятаться от дождя, согреться, выпить чаю и вызвать помощь?»
Но вместо этого, глядя в его мрачные глаза, ляпнула:
— О, а я смотрю, вы тут самый главный леший?
Он нахмурился и недовольно поджал губы, но мне отступать было некуда.
За моей спиной выл ураган, с ума сходила тайга, а впереди стоял очень недовольный мужчина.
— Как ты здесь оказалась? – прорычал он, и от его голоса я едва не втянула голову в плечи.
Чёрт, может, он маньяк?
— Впустите погреться? – пискнула я, изображая из себя безобидную овцу. – А то я тут, кажется, немного заблудилась.
Он посмотрел мне за спину, раздул гневно ноздри, но шагнул в сторону, пропуская меня внутрь.
И когда я, хромая, проходила мимо, я готова поклясться, что он втянул носом воздух, как зверь.
Но это же глупости, правда?
* * *
— ОЛЕГ —
Много лет назад…
Волчья тоска имеет определённый запах, и я его ненавижу.
Трое суток отец не выходил из комнаты. Всё это время я сидел под дверью и слушал, как он ходит туда-сюда.
Иногда он останавливался и выл. Так воют, когда желают вырвать сердце из груди, потому что адски болит, но вырвать не могут.
Мамы не стало неделю назад.
Врачи сказали, что инфаркт. Ей было всего тридцать четыре года. Здоровая женщина, красавица, улыбка такая, что мир замирал... и вот на тебе... инфаркт.
Я тогда многого не знал.
— Олег, сынок, иди сюда.
Голос отца был хриплый, даже словно простуженный, хотя он не кашлял ни разу в жизни.
Я медленно встал и размял затёкшую спину, так как спал на полу, боялся отойти. Замер на секунду и толкнул дверь.
Отец сидел на подоконнике, распахнув окно в январскую стужу. Колючий мороз лез в дом, а ему было всё равно.
Он долго смотрел на меня и просто молчал, а я ждал.
— Садись, – кивнул он на кресло.
Я сел. Внимательно посмотрел на него и увидел, что отец резко осунулся и постарел.
И ещё глаза... Они стали пустые, будто там, внутри, всё стало выжжено дотла, только пепел остался.
— Сколько тебе сейчас лет? – спросил он вдруг.
Я очень удивился вопросу. Чего это он? Забыл, сколько его сыну лет?
Это не похоже на него... Я зобеспокоился о нём...
— Тринадцать... Пап, ты чего? Забыл?
— Тринадцать, – повторил он. Горько усмехнулся. – Ты уже такой большой, сынок. И пора тебе узнать правду.
И он снова смотрел на меня долго, изучающе. Я под этим взглядом начал ёрзать и нервничать.
— Ты волк, Олег и ты уже приручил своего зверя. Ты, молодец, я горжусь тобой. Наш род Громовых старый и очень сильный, но ты не знаешь, что наш род... проклят, сынок. Вот так... Мы прокляты... Представляешь?
Я нервно фыркнул. Отец явно был не в себе. Смерть мамы его подкосила, уже придумывает всякое.
— Пап, ну какое проклятие?
— Заткнись и слушай, – проговорил он таким злым тоном, что я реально заткнулся. – Когда вырастешь, поймёшь. А проклятие на всю жизнь, Олег. Оно передаётся по крови.
Он отвернулся и тяжело дышал, но спустя минуту снова заговорил, не глядел на меня.
— Мы, сынок, потому и одиночки, и не в стае живём... из-за чёртового проклятия... Его суть в том, что для нас не существует истинной пары. Понимаешь? В природе волк находит свою волчицу и живёт с ней до самого конца. Чует её за километры, знает, что она его, и баста. А мы...
Он горько рассмеялся и продолжил.
— Иногда будет казаться, что ты нашёл её, и тебя накроет. Думаешь... вот она! Тебя накрывает волной радости и счастья.... А потом...
Он замолчал.
— Что потом? – не выдержал я.
— Проводишь с ней ночь, а на рассвете эта прекрасная, просто божественная иллюзия исчезает, – отец зло усмехнулся. – Просыпаешься утром, а она рядом лежит… чужая. Чужая, понимаешь? Ты смотришь и не понимаешь, что ты в ней вообще нашёл? Запах не тот, голос не ласкает слух. И хочется только одного, скорее от неё свалить. Чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать эту пустоту, которая теперь будет с тобой всегда. Потому что ты знаешь, что для тебя пары... не существует. И когда уходишь… тебя снова накрывает. Но теперь это боль, она будет сводить с ума. Как будто ты потерял свою пару. Тебе захочется всё крушить, убивать, и разрушить весь мир к чертям, ведь эта боль, сынок, невыносима… Потому мы и не в стае, ведь в таком состоянии и своих убить можем...
У меня в груди всё похолодело.
Я вспомнил, как отец смотрел на маму.
Не то чтобы он не любил её. Нет, нет, он заботился, оберегал и все дела. Но смотрел... не как на свою половинку. Я думал, так у всех взрослых.
— А что мама? – спросил я тихо. – Она же... любила тебя, пап...
— Она была хорошей женщиной, Олежа. И она не была иллюзией. Просто женщина, с которой мне было… легко, которую мне повезло встретить, – прошептал отец и протёр лицо, будто умылся.
Потом сжал переносицу, зажмурился, сдерживая слёзы.
— Нет, всё-таки она была самой лучшей. Я относился к ней с уважением. Да, я дал ей всё... И дом, и защиту... Ребёнка. Но любви... той, бешеной, когда без неё дышать не можешь, у нас не было. И не могло быть. Я прожил с ней пятнадцать лет. Ровно столько, сколько отмерено женщинам, которые связались с оборотнями, не будучи нашими истинными парами. Твоя мать знала, на что шла, знала, что так всё будет… Я ей всё расскащал, Олег. И она любила меня, дурочка.
Я вскочил и сжал руки в кулаки.
— Что значит «отмерено»? Скажи мне всю правду!
В глазах отца была боль. Такая мощная, почти осязаемая, что мне самому стало тяжело дышать.
— От истощения, сынок. Мы, оборотни. У нас энергия особая, сильнее, чем у обычного человека. Нам нужна сильная пара, чтобы она могла выдержать нашу мощь и энергию. Простая женщина, живя с нами, отдаёт себя капля по капле. Греет нас своей жизненной силой, сама того не зная. Лет через десять-пятнадцать… всё.
Меня затрясло.
— То есть ты хочешь сказать... мама, она... умерла из-за тебя?
— Из-за нас, – поправил отец. – Из-за проклятия, Олег. Из-за того, что я не нашёл способ его снять. Никто из нашего рода не смог. Из-за того, что я поверил, будто смогу жить как человек. Но не вышло...
Он подошёл ко мне вплотную и положил руки на плечи, потом сжал их так, что мне стало больно.
— Запомни, мои слова, сынок. Если встретишь женщину и покажется тебе, что она твоя судьба, ни за что на свете не верь. Это обман, проклятие дразнит тебя! Слышишь? Гони её, пока не поздно, или найди простую женщину, да живи с ней, зная, что убиваешь её с каждым днём. Но зато ты узнаешь, что такое жена и дети, увы, но третьего не дано. Истинной пары у нас нет. Забудь об этом. Мы навсегда одиночки, и это наше бремя.
Я глядел в его глаза и видел там горькую, безысходную и страшную правду.
— Отец, я найду способ, – произнёс тогда в ответ на его предупреждение. – Я сниму проклятие.
Отец лишь усмехнулся.
— Я тоже так думал, когда был молодой и горячий, прямо как ты сейчас. Да, сынок, ты ищи, только помни, что пока ищешь, никого не подпускай до себя, потому что если подпустишь, то убьёшь, и себя потом ты не простишь. Мне тяжело и больно, я ведь привязался к твоей маме… Всё, уходи, я устал.
Я кивнул. Отец убрал руки с моих плеч, и они словно плети повисли вдоль его тела.
Я развернулся и медленно вышел из комнаты, спустился на крыльцо и сел на ступени.
Сидел и смотрел на звёзды. Мне было тринадцать, и я узнал, что мы, Громовы, обречены на вечное одиночество.
