Я видел, как Бабай молится, видел в тёмной бухте, как он держит удары, но божественную кару вблизи я видел второй раз в жизни, и привыкнуть к такому нельзя.
Орк выдохнул, поднял символ, и с ясного вечернего неба в элементаля ударила молния. Не метафорическая, обычная такая, белая, с треском разорванного полотна. Она вошла твари в плечо, и плечо просто погасло, как задутая свеча, и рука ниже плеча осыпалась дождём гаснущих искр.
— ВО СЛАВУ СПОТЫКАЮЩЕМУСЯ! — рявкнул Бабай и добавил кистенём в то место, где у элементаля предполагалось колено. — НА СНИЗОЙДЕТ НА ТЕБЯ ВИНО СВЯЩЕННОЕ! И ДА ПОТУШИТ ОНО ПЛАМЯ ТВОЁ!
Тварь пошатнулась, но устояла. Оставшейся рукой она хлестнула сверху, и Бабай принял удар на символ. Золотая аура выдержала, но орка вбило в мостовую по щиколотки, и я услышал, как он крякнул.
— Ядро! — крикнула Лалуна с телеги. — Вижу ядро! В груди, левее середины, светится белым! Оно опускается, когда он бьёт!
— Насколько опускается?
— На локоть! Ему нужно опереться огнём вниз, чтобы ударить!
Я не понял механику, но мне и не нужно было. Мне нужна была бухгалтерия: удар твари стоит ей опускания ядра. Значит, каждый её удар – это окно.
— Бабай! Заставь его бить!
— ЛЕГКО!
— Анкурик, по левой стороне груди, когда он замахнётся!
— ПОНЯЛ!
— Лалуна, командуй окном!
— Принято.
Оставался я. У меня в стволе было ещё две стихии, и одну из них я до сих пор не пробовал в деле. Я крутанул механизм на два щелчка. Руны налились тяжёлым серым, и рукоять словно потяжелела вместе с ними.
Каменный выстрел.
Бабай тем временем работал наживкой, и работал вдохновенно. Он ходил перед элементалем, размахивал кистенём, оскорблял тварь на орочьем и один раз, кажется, на языке, которого я не знал, но интонацию понял. Элементаль замахивался, Бабай уходил под ауру, мостовая страдала.
— ЗАМАХ! — крикнула Лалуна.
Анкурик метнул веер лезвий в открывшуюся грудь. Пламя разошлось, потемнело, и на один удар сердца я увидел ядро сам: белый раскалённый шар размером с голову, висящий в огненной туше как желток в яйце.
Я выстрелил в землю.
Не в тварь, в мостовую под ней, точно между её огненных опор. Серая пуля вошла в камень, и камень взорвался вверх. Из брусчатки с хрустом выросли шипы в полметра высотой, кривые, острые, целый частокол, и элементаль, заканчивающий замах, наступил прямо в него.
Опоры у него разъехались.
Четырёхметровая туша живого огня сделала то, чего от неё не ждал никто, включая, по-моему, её саму: она споткнулась. Взмахнула единственной рукой, теряя равновесие, и грохнулась боком на мостовую, подняв тучу искр.
Бабай медленно повернул ко мне голову.
— Седрик.
— Что?
— Ты заставил огненного элементаля споткнуться.
— Получилось случайно.
— Мой бог, — сказал орк с глубоким чувством, — только что благословил твой пистолет. Я это утверждаю как паладин. Спотыкающийся не мог пройти мимо. ЗА ЭТО НАДО ВЫПИТЬ!
— Потом, Бабай! Потом!
— Да-да, конечно! — немного посерьезнел он.
Возможно, он был прав. Проверять теологию было некогда: упавшая тварь была уязвима, и все это поняли одновременно. Анкурик всадил в открытую грудь четыре лезвия подряд. Лалуна, забыв про сгоревшие стрелы, метнула нож, и нож вошёл рядом с ядром раньше, чем успел загореться. Бабай добежал, поднял символ, и вторая молния ударила лежачего.
Я крутанул ствол обратно на лёд и выстрелил в грудь, потом ещё раз.
После второго выстрела у меня потемнело в глазах. Мана уходила в рукоять, как вода в песок, и колени намекнули, что у бухгалтеров есть предел. Я устоял, а элементаль нет.
Он начал сжиматься.
С каждой секундой тварь теряла себя. Четыре роста Бабая превратились в два, два – в один. Огненный великан стёк до размера человека, потом собаки, и то, что осталось, отползло от каменных шипов к стене сгоревшего дома. Там оно и замерло: огненный комок размером с кошку, дрожащий, тусклый, с бледным ядром, просвечивающим сквозь пламя как свечка сквозь ладонь.
Улица медленно выдыхала. Цепь с вёдрами добивала крыши. Тощий водный маг из управы, которого привёл Лерой, поливал дымящиеся шипы и смотрел на нас круглыми глазами. Лерой стоял рядом с пустым ведром и лицом человека, который завтра будет рассказывать это всей гильдии, добавляя подробности.
Я подошёл к огненному комку.
Вблизи он выглядел почти жалко. Пламя его стало прозрачным, ядро пульсировало часто и мелко, как сердце пойманной птицы. Комок вжался в обгорелую стену и смотрел на меня. Глаз у него не было, смотрел он всем собой.
Я поднял револьвер и проверил ствол. Голубые руны. Лёд. Одного выстрела в упор ядру должно было хватить.
— Добивай, — сказал Бабай за моей спиной, — а то ещё наберется сил и опять полгорода спалит.
Я направил в рукоять остатки маны. Прицелился. Комок сжался ещё сильнее.
Палец лёг на спуск.
— НЕ НАДО!!!
Между мной и элементалем возникло тело.
Маленькое, чешуйчатое, с растопыренными лапами и обожжёнными рукавами. Оно возникло из ниоткуда – я готов поклясться, что секунду назад улица была пуста – и заслонило собой огненный комок целиком, благо размеры позволяли.
— ОНА МОЯ! — заорал Гриша. — НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В НЕЁ! ОНА НЕ СПЕЦИАЛЬНО!
— Гриша?! — опешили мы все.
— Тц… Всего лишь ящерица, — досадливо сплюнул Анкурик. — А я уже готовил псибледны для…
Мы уже не слушали.
— Гриша.
— Начальник.
— Ты стоишь между заряженным пистолетом и стихийной тварью.
— Я ЗНАЮ!
— Подвинься.
— НЕ ПОДВИНУСЬ!
Огненный комок за его спиной шевельнулся, подкатился ближе и прижался к Гришиной ноге. Прижался, как прижимается кошка. Гриша, не оборачиваясь, опустил лапу. Комок ткнулся в неё, и пламя вокруг ладони ящера даже не подумало жечь чешую.
Улица молчала. Бабай молчал. Лалуна на телеге опустила лук. Анкурик застыл с полусформированным лезвием, и лезвие тихо растаяло.
Первым тишину нарушил Бабай.
— Гриша.
— Что?
— У тебя усы.
Пауза.
— Я знаю, — с достоинством сказал Гриша.
— Фиолетовые.
— Я В КУРСЕ, БАБАЙ, — удивительно грубо огрызнулся ящер, причем у него даже голос в этот момент будто бы поменялся. — И я горжусь этими усами!
Усы действительно были: две тонкие фиолетовые нити над верхней губой ящера, изящно загнутые на концах, совершенно неуместные на чешуйчатой морде и оттого гипнотизирующие. Неделю назад их не существовало. Я смотрел на них и чувствовал, как мой список вопросов пополняется быстрее, чем я успеваю его вести.
— Так, — сказал я, — давай по порядку. Первое: «она». Почему ты называешь элементаля “она”?
— Ну… потому что это “она”. Искорка!
— Она сожгла три дома, Гриша.
— Она не специально! — Ящер прижал комок к груди, и тот засветился ровнее. — Она испугалась! Она осталась одна, я отлучился, а тут темно, чужой город, она маленькая ещё...
— Маленькая… — повторил я. — Гриша, полчаса назад она была вчетверо выше Бабая.
— Это от стресса! Она правда не специально, просто у неё природа такая. Вон у Бабая природа – пить как не в себя, но ему никто и слова не говорит.
— Я постоянно говорю, — не согласился с ним.
Бабай подошёл ближе и присел на корточки, разглядывая комок. Комок из Гришиных лап посмотрел на орка. Бабай понюхал воздух своим паладинским носом, и брови его поползли вверх.
— Не тварь, — сказал он медленно. — То есть тварь, но... привязанная. Начальник, между ними нить. Я такое чуял только у колдунов с их питомцами. Она к нему привязана, как лодка к причалу.
— Гриша, откуда ты вообще эту штуку взял?
— Это не штука, и вообще у неё имя есть. Говорю же, Искорка! Моя милая маленькая Искорка. Вместе мы ограбим вон тот банк однажды… Угу… Угу… Обязательно!
И лишь после этой милой, если не считать сожженой улицы сцены, ящер посмотрел на меня, на Бабая, на Лалуну, которая уже спустилась с телеги и подходила с тем выражением лица, с каким она обычно проверяла Гришины карманы. Посмотрел на Анкурика, на Лероя с ведром, на тощего водного мага, на дымящиеся руины трёх домов и на толпу горожан, которая потихоньку стягивалась обратно, потому что бесплатное представление продолжалось.
Гриша сглотнул.
— Это долгая история, начальник.
— А мы никуда не торопимся.
— О, пожалуй, об этой истории я могу поведать вам, — раздался голос неподалеку, и мы синхронно повернули головы.
Прямо к нам направлялся уже седовласый, но достаточно крепкого вида маг с крайне надменным взглядом. Он поднял руку, щелкнул пальцами, и внезапно огонь на всей улицы резко потух, словно бы его и не было.
— А вы ещё кто? — спросил я.
Гриша тем временем схватил Искорку и попытался дать деру. Повезло, что Бабай среагировал и вовремя успел ухватить ящера за шиворот, не позволив улизнуть.
— Нет-нет-нет-нет! Только не он, только не он! Пожалуйста! Куда угодно, только не к нему! — причитал он.
Маг тем временем остановился неподалеку от нас и улыбнулся крайне холодной, презрительной улыбкой.
— Хочу представиться. Роберт Бирнен собственной персоной.
Глава 3. Жареный хаотический ящер
Дело было так.
За две недели до пожара Гриегссашшихх из рода Гриегссашшихх работал на улицах, как делал это много раз до и планировал делать много раз после.
Работа у него была тонкая, древняя и глубоко недооценённая обществом. Общество называет её воровством. Гриша называет её перераспределением ликвидности и в глубине души считает себя чем-то средним между ювелиром и налоговой службой. Брал он только у тех, кто мог себе многое позволить, и определял платёжеспособность на глаз, с точностью, которой позавидовал бы Боргман.
Утро на рыночной площади выдалось урожайным. Толстый торговец тканями расстался с кошельком, даже не прервав торга. Приезжий господин в бархате пожертвовал на нужды бедных, сам о том не подозревая. Третий кошелёк, снятый у зазевавшегося стражника, оказался пустым. Гриша поколебался, положил в него медяк и вернул на место из профессиональной солидарности. Бедность он уважал, он сам в ней вырос.
К полудню ящер устроился в Ржавом якоре, портовой таверне средней паршивости, где подавали жареную рыбу и не задавали вопросов. Он как раз пересчитывал утреннюю выручку под столом, когда на стул напротив опустился незнакомый человек.
Тип этот был мутным, Гриегссашшихх сразу это понял, и потому он ему понравился. Гриша определял мутность мгновенно, этим чутьём он зарабатывал на жизнь.
У человека были длинные ухоженные усы, острая бородка эспаньолкой и глаза того особого оттенка честности, каким смотрят люди, продающие карту сокровищ, нарисованную сегодня утром. Одет он был дорого, но неприметно, и сел так, что видел обе двери сразу.
— Гриегссашшихх из рода Гриегссашшихх? — вежливо спросил он.
