— Поглядите в ящиках, — сказал Руднев. — Может, что пригодится. Патроны там имеются. Капкан возьмите, ежели охотой промышляете. Хороший, американский. Ньюхаус называется. Держит крепко, звериную ногу не щадит.
Я мотнул Семе на ящики. Нам повезло: обнаружили шесть коробок патронов сорок четвертого калибра к Смит-Вессонам, пять коробок по двадцать пять патронов для Кропачека и две коробки, всего сорок патронов, к Лебелю. Последние, похоже, мне и собирались продать.
— Немного патронов возьмем и капкан, раз даришь, — сказал я.
— Берите. За спасение мне ничего не жалко. А будете во Владивостоке, ищите меня на Миллионке. Достану почти все, если дадите время и будет чем платить. Вам цену положу лучшую.
— Хорошо. Прощайте, Савва Ильич.
Мы нагруженные «покупками» покинули злополучный дом, оставив Руднева разбираться с последствиями неудавшейся сделки.
На место постоя я вернулся первым. Снял усы, вымыл лицо, переоделся и разобрал Кропачек. Винтовка, к счастью, не пострадала.
Семен явился через четверть часа с американским капканом, завернутым в холст, и булкой хлеба под мышкой. Он снова стал прежним Рыжим: улыбался, болтал и жаловался, что накладная борода выдрала половину его великолепных усов.
Утром мы сложили мои вещи и документы. Бирюков оставался в Хабаровке ждать оформления перевода.
— Через несколько дней буду, — пообещал он. — А ты готовь хлеб-соль да зазнобу мне пригляди, погрудастее.
Мы пожали руки.
На пристань отправились порознь. Я шел как Андрей Громов, а Семен сопровождал издали в облике проводника Бирюка. Возле сходней он растворился среди грузчиков.
«Сунгача» отошла в первой половине дня.
Пароход шел по Уссури, останавливаясь у станиц и небольших пристаней. Я устроился возле борта и не выпускал из виду свое имущество, уложенное под брезентом.
В Венюковой у пристани встретил братьев Архиповых.
Старший, Ермолай, сперва меня не узнал. Сказал, что я сильно исхудал, потом улыбнулся и снова стиснул до хруста в ребрах. Дмитрий хлопнул по плечу.
— Вернулся все-таки! А мы думали, тебя в Хабаровке до ледостава продержат.
— Разобрались.
— Выходит, чист перед законом? А то тут про тебя всякого наговорили.
— Аки агнец Божий. Даже бумагу о том выдали.
Они расспросили о следствии и Лончаково, предложили помощь, если понадобится.
Я вспомнил про капкан и достал его из багажа.
— Вот, братцы. Отдарок за душевный прием.
Ермолай взвел пружину, осмотрел стальную дугу и осторожно спустил механизм палкой. Капкан клацнул так, что Дмитрий уважительно присвистнул.
— Ньюхаус, — сказал старший. — Добрая вещь.
Братья переглянулись.
— Такие в обычных лавках почти не найдешь, — заметил Дмитрий. — Их чаще контрабандисты с китайской стороны таскают. Где выменял, Андрей?
— История долгая. Как-нибудь расскажу.
— Ты с ними осторожнее. Контрабандистов на Уссури становится все больше. Раньше чай, опиум, ткани да капканы возили. Теперь все чаще оружие. И злые стали: чуть что, за стволы хватаются. Устали мы гонять этих супостатов.
— В Хабаровке слышал похожее.
— Это пока начало, — мрачно сказал Ермолай. — Мнится мне.
Я попрощался с братьями и вернулся на борт. «Сунгача» снова вышла на просторы Уссури.
К вечеру впереди показался лесистый мыс. Я узнал изгиб берега, темную полосу тракта, а затем увидел крыши куреней Лончаково.
Глава 7. Путина в Лончаково
«Сунгача» обогнула лесистый мыс, и Лончаково открылось целиком.
Сперва показалась часовня, потом серые крыши куреней. Возле правления высился новый сруб, которого месяц назад еще не было. На отшибе угадывалось подворье Кравцовых, а неподалеку темнели стены моего будущего дома.
Вдоль берега стояли лодки. На вешалах сушились сети, у самой протоки казаки разматывали и чинили длинный невод. Доносились лай собак, стук топора и многоголосье.
Я стоял у леера и улыбался. После Хабаровки станица казалась совсем махонькой: несколько улиц, часовня, пристань да тайга вокруг. Только теперь я понял, как сильно соскучился.
На берегу уже заметили пароход. У пристани зашевелились люди. Двое остались возле караулки, остальные подошли к воде.
Когда «Сунгача» развернулась к причалу, я узнал Прохора Мельникова. Рядом с ним стоял Петр Минюхин.
Матросы бросили концы. Канаты натянулись, и судно мягко ткнулось бортом в причал. Загремели сходни, пассажиры потянулись на берег. Я дождался очереди и спустился со своим скарбом.
— Здорово вечерял, Андрей!
— Слава Богу, Прохор!
Он уже подался ко мне, чтобы обнять, но опомнился и вытянулся.
— Документы предъяви.
— Вот тебе и встреча, — сказал я, доставая бумаги. — Месяц не виделись, а ты сразу за документы.
— Нынче по-другому нельзя, — вздохнул Прохор. — Глеб Маркелович порядок ужесточил. Каждый пароход по списку, каждого приезжего по бумагам проверяем. Потом доклад подавай: кто сошел, кто ушел, что привез и куда направился.
— Правильно делает, — заметил Минюхин, принимая у меня свидетельство.
Он развернул лист, проверил печать и внимательно прочитал строки о прекращении дознания и восстановлении меня в правах.
— Значит, оправдали?
— Выходит, так.
— А чего тогда целый месяц держали?
— Бумаги долго ходят, Петр. Один написал, второй перепроверил, третий подписал, а четвертый решил, что без его печати все неправильно. Пришлось начинать заново.
— Это крючкотворы могут, — понимающе хмыкнул Минюхин.
Прохор тем временем раскрыл журнал и записал мое имя, сверяясь с судовой ролью.
— Громов Андрей Васильевич. Прибыл из Хабаровки. Цель прибытия... — Он поднял на меня глаза, улыбнулся. — Домой вернулся. Так и запишем.
Минюхину я предъявил оружие, значившееся в описи. Он проверил печати, сверил ярлыки с бумагами и велел отнести свертки в караульное помещение.
— До утра полежат здесь. Завтра заберешь после записи в оружейный журнал. Расписку я выдам.
— Добре.
Французский кожаный ранец остался при мне. Его не осматривали, а о лежавших внутри четырех «Смит-Вессонах» и охотничьих ножах я благоразумно промолчал: в описи они не значились.
Когда с формальностями закончили, Прохор захлопнул журнал, шагнул ко мне и крепко обнял.
— Ну, с возвращением, — выдохнул он. — А то по станице всякого болтали. Одни говорили, французы выдачи требуют, другие — тебя уже в Петербург увезли, третьи — на Сахалин отправили.
— Не дождутся.
— Рука как?
— Почитай зажила.
— Значит, в килу играть сможешь?
Я достал из мешка новый мяч и бросил Прохору.
Он поймал, пару раз подбросил на ладони.
— Тяжеленький, — одобрил Мельников. — Гожий мяч.
— Теперь можно козловским должок вернуть?
— С таким мячом мы им бока намнем! — просиял Прохор. — Завтра же Меренскому скажу. Илюху с Митькой соберем, на выгоне испытаем. Только ты сперва в силу войди, а то от тебя, гляжу, одна тень осталась.
— В Хабаровке меня не особо потчевали.
— Крестный на тебя глянет и сам рванет тех дознавателей в чувство приводить.
Я усмехнулся, убрал расписку за пазуху и спросил:
— Сашу давно видел?
— У Нюрки она, — Прохор расплылся в понимающей улыбке. — Роману Васильевичу по-прежнему помогает.
— А крестный?
— Должен быть дома. Но ты, как погляжу, не к нему первым намылился.
— Все успеется, Проша.
Я подхватил барахло и двинулся с причала к Нюркиному дому.
Сумерки сгущались на глазах. Сперва я старался держать обычный шаг, потом пошел быстрее, а последние дворы почти пробежал.
Возле Нюркиного куреня было тихо. Ставни закрыты, во дворе ни огонька. Видать, женщины уже собирались спать.
Я постучал в калитку. Никто не ответил. Тогда стукнул сильнее.
— Кого там нелегкая на ночь глядя принесла? — донесся недовольный голос.
В сенях загремело, хлопнула дверь. На крыльце показалась Анна Григорьевна с фонарем в руке и шалью на плечах.
Она подошла к калитке, подняла фонарь и прищурилась.
— Ты чего в ворота колотишь? Гостевой дом у правления строят, туда и ступай! У нас тут, чай, не проходной двор!
— Нюра, погоди ты...
Она поднесла фонарь почти к моему лицу, всмотрелась и тихо выдохнула:
— Андрей?
Несколько мгновений Нюрка молчала, будто глазам не верила. Потом развернулась к дому и заорала так, что наверняка всполошила соседей:
— Сашка! Вставай! Андрей вернулся!
В доме зажглась лампа. На крыльцо выбежала Саша: сонная, босая, в наспех накинутом платье. Она остановилась и прижала ладонь к груди.
— Здравствуй, Саша.
Она бросилась ко мне. Я обнял ее, а Сашка уткнулась лицом мне в плечо и тихо заплакала.
— Я знала, — шептала она. — Знала, что ты не виноват. Каждый день молилась. Каждый день, слышишь!
— Я же обещал вернуться.
Она подняла голову. На ресницах блеснули слезы.
