— Обещал... Только оттого легче не стало.
Саша провела ладонями по моим плечам, отступила на полшага и нахмурилась.
— Господи, Андрей... Как же ты исхудал.
— Вот! — немедленно подхватила Нюрка. — Я сразу сказала: сатрапы! Месяц мальчишку в каталажке голодом морили. От него одна кожа да глаза остались.
— Не голодом, — возразил я. — Просто кормежка у них была особенная.
— Какая еще особенная?
— Потом как-нибудь расскажу.
Из дома вышла баба Серафима. Перекрестила меня и тут же принялась распоряжаться:
— Нюра, ступай печь растапливай. Саша, на стол собирай. Андрюша, проходи в дом, нечего тут стоять. Сейчас накормим.
— Благодарствую, баба Серафима, но крестный еще не знает, что я приехал. Мне к нему надо.
— Никуда он до утра не денется, — отрезала Серафима.
— А я себе места не найду, если сейчас не пойду.
Саша обернулась к бабе Серафиме:
— Я его провожу.
— Ишь ты... Проводит она, — проворчала та.
Мы вышли за ворота. Нюрка осталась у калитки с фонарем, делая вид, что вовсе за нами не следит.
Саша держала меня за руку.
— Завтра придешь?
— Приду. Сначала в правление схожу, бумаги отдам, оружие заберу. Потом сразу к тебе.
— Теперь уж постарайся не пропадать.
Я хотел пообещать, что больше никогда и никуда не денусь. Но после всего случившегося такое обещание было бы ложью.
— Постараюсь.
Саша чуть заметно вздохнула, подалась ко мне и чмокнула в щеку.
— Ступай.
До подворья Кравцовых шел спокойно. Стемнело, но мне и без света была знакома каждая яма на дороге.
На крыльце тлел огонек трубки. Степан Анисимович сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в сторону ворот.
Я толкнул калитку. Она негромко скрипнула.
Крестный поднял голову, всматриваясь в темноту. Наверное, узнал по походке.
— Андрей?
— Здорово вечеряли, Степан Анисимович.
Он подорвался с места так, что трубка выпала в траву.
— Андрей вернулся! — крикнул крестный, распахивая дверь. — Матушка! Поля! Олег! Андрей приехал!
Дом ожил мгновенно. Первым выскочил Олег. Налетел с разбегу и едва не сбил меня с ног.
— Андрюха! Живой!
— Потише, братишка, задушишь.
Следом Татьянка обхватила меня за пояс и уткнулась лбом в живот. Пелагея Александровна перекрестила и принялась ощупывать плечи. Акулина Никитична оттеснила всех, взяла меня за лицо обеими руками и запричитала:
— Ироды бессовестные! Совсем ребенка извели! Гляньте, щеки впали, одни глазищи остались.
— Какой я ребенок, бабушка? Восемнадцать уже.
— Для меня ребенок. И не спорь!
Крестный крепко обнял меня, потом отступил на шаг и осмотрел с головы до ног.
— Ну, слава Богу.
— Так, — Пелагея Александровна уперла руки в бока. — Сначала дорожную пыль смой. В дом такого не пущу!
— Да холодно уже.
— Не сахарный, не растаешь. В бане тепло осталось, днем подтапливали.
В остывшей бане вода в чане еще была горячей. Я обмылся, переоделся в чистую рубаху, и сон как рукой сняло.
Акулина Никитична уже накрывала стол. Пелагея Александровна поставила передо мной борщ, хлеб, соленую кету, грибы, картошку, сало и мясо. Я не успевал проглотить ложку, как бабушка подкладывала следующую порцию.
— Матушка, дайте ему хоть прожевать, — усмехнулся крестный.
Ко второй миске меня начало клонить в сон.
— Зеваешь уже, — улыбнулся Олег. — Я когда много съем, тоже зеваю. Тут все по науке.
Я вопросительно поднял бровь.
— Кожа на животе натягивается, оттого глаза и закрываются.
— Слушай его больше, — махнул рукой Степан Анисимович и отложил ложку. — Лучше расскажи, что со следствием. Больше в Хабаровку не потащат?
— Ошибка вышла. — Я достал свидетельство. — Старые бумаги подняли, показания сверили. Виновным меня не признали. Больше времени на переписку извели, чем на расспросы. Вот свидетельство о прекращении дознания и восстановлении во всех правах.
Крестный взял документ, придвинул лампу и долго читал.
— Вот теперь другое дело. Завтра бумагу эту в правление отнесешь. Хотя черт с ними, канцелярские дела до утра подождут.
— А теперь я расскажу! — выпалил Олег, дождавшись паузы. — Ты бы знал, сколько всего случилось!
— Когда успело? Я только месяц отсутствовал.
Олег уже тащил из сундука кожаный кошель.
— Во-первых, вот твои деньги. Все до копейки сохранил. Пять туесов меда продал приезжему торговцу. Он хотел дешевле взять, но я не отдал. Потом Илька принес пушнину, я через Моренченко в Козловскую передал. На пасеке тоже порядок. Ульи мы с Сашей осматриваем. Один рой продали, другой у Нюрки поселили.
Он перевел дух и продолжил:
— А еще решили, что вместо постоялого двора в станице будет гостевой дом. Для служилых, проезжих казаков и чиновников всяких, а не для кого попало. Трактира там тоже не будет. Старики на Овсянникова насели, вот он и согласился.
— Погоди. Ты за месяц успел и медом, и пушниной, и пчелами поторговать?
— А что такого? Дело нехитрое.
Пелагея Александровна с Акулиной Никитичной переглянулись и улыбнулись.
Олег заметил, что к нему относятся недостаточно серьезно, и подбоченился:
— Еще твой курень почитай до потолочных балок вывели. Оконные проемы оставили, верхние венцы кладут. Мох я заготовил, парни помогли. Сушится под навесом. Китайцев нанимали по трое, когда свободны были. Деньги все записаны, счет покажу.
— Олег, — остановил его крестный, — дай Андрею опомниться. Курень до утра не убежит, как и писарь.
— Погодите, это еще не все!
Он метнулся в сени и вернулся с большой бутылью мутноватого золотистого напитка.
— Саша научила медовуху ставить. Ей бы еще седмицы две постоять, молодая пока, но вы с батей пробу снимите.
Степан Анисимович недоверчиво взял бутыль, вытащил пробку и понюхал. Налил немного, попробовал и поморщился.
— Молодая еще, дрожжами отдает.
— Зато уже по голове шибает, — гордо заявил Олег.
Пелагея Александровна тут же выхватила у него бутыль:
— Тебе-то откуда знать, куда она шибает?
— Дык мне рассказывали. Сам я ни-ни. Ну разве капельку, для проверки.
— Проверяльщик нашелся.
Олег расстроенно сел на место, а мы с крестным переглянулись.
— Вовремя ты приехал, — сказал Степан Анисимович. — Кета уже с седмицу как пошла. Завтра общая путина начинается. Вот и будешь мясо на кости наращивать.
Наконец все разошлись спать. Домашняя постель после лежанок, на которых довелось ночевать последний месяц, казалась царской.
Проснулся от запаха свежего хлеба. Несколько мгновений не мог понять, где нахожусь. Рука сама потянулась туда, где должен был лежать нож. Потом увидел знакомый потолок и выдохнул.
Я дома.
Едва оделся, первым делом пошел в конюшню. За несколько шагов услышал ржание. Беркут ударил копытом в доски денника, вытянул шею и потянулся ко мне. Я открыл дверцу. Жеребец тут же ткнулся мордой мне в плечо, обнюхал с головы до ног и фыркнул, будто выговаривал за долгое отсутствие.
— Здорово, братец. Ждал?
Я долго гладил его по шее. Проверил спину, ноги и копыта. Шерсть блестела, кормушка была чистой, сбруя висела на месте.
— Я его каждый день выводил, — раздался за спиной голос Олега.
— Благодарствую, братец.
После завтрака мы сходили к пристани. Там уже дежурил Игнат Парамонов, наслышанный о моем возвращении. Он выдал сданное вчера оружие под расписку, и мы с Олегом перенесли все домой.
На стол легли винтовки Лебеля и Кропачека, морской тесак, ранец, патроны, кожа, ткань и остальные покупки. Отдельно я положил опечатанный Шамело-Дельвиня для Албазова.
Крестный вынес мой «Смит-Вессон». Я переломил рамку, проверил барабан и механизм.
К правлению направился с бумагами и французским револьвером. Возле часовни навстречу попался Моренченко.
Он нес на плече связку небольших досок, но, завидев меня, бросил их на землю и подскочил.
— Абиссинец! Живой! А говорили, тебя французы потребовали выдать.
— Требовали, да не вышло. Здорово, Саня.
Я хлопнул его по плечу.
Моренченко оглянулся, отвел меня к забору и заговорил тише:
— Слушай, Андрей. С Анной Григорьевной у меня дело понемногу движется.
— Да ну?
— Чего «да ну»? Не гонит больше со двора. Дала заплот починить, потом крышу. Два раза за стол посадила. И главное, при людях не высмеивает. Авось и сладится...
— Нюрка просто ждет, когда ты еще какую-нибудь тяжелую работу сделаешь за харчи.
