— Здесь новости быстро ходят. Людей мало.
— Про коробку не говорил? Аркадий не ответил. Тимофей Павлович понял, что снова произнёс лишнее.
— Про какую коробку?
— Ни про какую.
— Вы с дочерью одинаково разговариваете?
— Ты с моей дочерью разговаривал один раз.
— Хватило.
— Не лезь не в своё дело.
— Я и не лезу. У нас тут своих развалин хватает. Аркадий отключился. Подчеркнул. К шести квартира была готова к появлению ребёнка. Мальчик рос, но объяснения не становились надёжнее. В шесть пятьдесят две во дворе остановилась машина Елены. Тимофей Павлович уже стоял у окна.
Тимофей Павлович положил телефон на стол и некоторое время смотрел на него. Затем взял тетрадь и напротив строки «Коробка» написал: «Не обсуждать». Тимофей Павлович убрал инструменты подальше, закрыл окно в спальне, поставил на видное место тапочки и снял с нижней полки стеклянную банку с гайками. Миша не был младенцем, но Тимофей Павлович помнил, как тот в пять лет засунул в радиатор пластмассового динозавра. Ребёнок объяснил, что динозавру было холодно. Елена вышла первой. Она была в сером костюме и кроссовках, потому что современные женщины, по наблюдению Тимофея Павловича, одевались одновременно для совещания и эвакуации.
Миша выбрался с заднего сиденья. На нём была синяя куртка, хотя вечер оставался тёплым, и большой оранжевый рюкзак, почти скрывавший спину. Елена открыла багажник и достала ещё одну сумку. Тимофей Павлович нахмурился. Они ехали на три дня. По объёму багажа можно было предположить, что ребёнка переселяли в другой климатический пояс. Звонок в дверь раздался в шесть пятьдесят восемь. Елена пришла на две минуты раньше. Тимофей Павлович не стал отмечать это вслух, чтобы не испортить редкий случай.
— Привет, дед, — сказал Миша. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, снял кроссовки и сразу заглянул в комнату.
— А у тебя всё так же.
— За два месяца квартира обычно не перестраивается.
— У нас перестраивается. Мама переставила диван.
— Это не перестройка. Это беспокойство мебели. Миша посмотрел на мать.
— Он уже начал.
— Он не прекращал, — сказала Елена.
Она поставила сумку в прихожей и поцеловала отца в щёку. Тимофей Павлович не успел уклониться. От Елены пахло духами, кофе и улицей.
— Ты ел? — спросила она.
— А ты?
— Пап.
— Ел.
— Давление мерил?
— Сегодня нет причин.
— Для измерения давления не нужна причина.
— Тогда у людей совсем не останется свободного времени. Елена прошла на кухню. Миша пошёл за ней, по дороге открыв дверь кладовки.
— Закрой, — сказал Тимофей Павлович.
— Я просто посмотрел.
— Смотреть можно снаружи.
— Тогда ничего не видно.
— В этом смысл закрытой двери. Миша закрыл кладовку. На кухне Елена увидела контейнеры.
— Ты это всё берёшь?
— Нет. Половину оставляю голодать дома.
— Пап, у вас одна ночь в поезде.
— Потом автобус.
— В районе есть магазины.
— В магазинах есть цены.
— А в сумке есть вес. Тимофей Павлович открыл рот, но Миша уже заглядывал в контейнеры.
— Котлеты?
— Куриные.
— Я куриные не очень.
— Курица переживёт.
— Я могу яйца.
— Яйца тоже не спрашивают. Елена сняла крышку с другого контейнера.
— Огурцы надо завернуть отдельно. Они дадут воду.
— Вода уже в бутылках.
— Я про сок.
— У огурца нет сока.
— Тогда что из него течёт?
— Последствия неправильного хранения. Миша достал шоколадку.
— Это мне?
— Нет, я решил в дороге впервые заняться шоколадом.
— Спасибо. Или расчёта.
Он положил шоколадку в свой рюкзак, даже не спросив, можно ли открыть сейчас. Тимофей Павлович отметил это как признак воспитания.
— Покажи, что ты ему собрала, — сказал он Елене.
— Всё необходимое.
— Это не список. Она расстегнула сумку. Тимофей Павлович поднял акулу двумя пальцами.
Внутри лежали две футболки, джинсы, спортивные штаны, нижнее бельё, носки, толстовка, зубная щётка, полотенце, дождевик, кепка, пижама, лекарства, зарядное устройство, книга, наушники и мягкая акула длиной около полуметра.
— Это что?
— Акула, — сказал Миша.
— Я вижу, что не сельдь. Зачем она?
— Я с ней сплю.
— Она занимает половину сумки.
— Я занимаю кровать целиком.
— Оставь дома.
— Нет.
— В поезде есть подушка.
— Она чужая.
— Акула тоже сделана людьми, которых ты не знаешь.
— Но она теперь моя. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.
— Это ты ему позволяешь?
— Что именно? Владеть акулой?
— Возить с собой бесполезные вещи.
— Ты везёшь ножовку. Миша оживился.
— Зачем ножовка?
— Не твоё дело.
— Будем пилить дом?
— Ничего мы не будем пилить.
— А зачем тогда?
— На случай необходимости.
— Акула тоже на случай необходимости. Елена улыбнулась.
Тимофей Павлович положил акулу обратно. Отступление следовало оформить как временное. Иначе окружающие быстро принимали его за слабость.
— Лекарства где? — спросил он. Елена показала маленький пакет.
— От аллергии. От температуры. От живота. Пластырь. Антисептик.
— У меня всё есть.
— Это детские дозировки.
— Болезни теперь тоже детские?
— Иногда, представь себе. Миша сел за стол и посмотрел на парусник.
— Это бабушка привезла?
— Да.
— С моря?
— Да.
— А ты с ней ездил?
— Нет.
— Почему?
— Не получилось.
— Что именно?
— Поездка.
— Я понял. Почему не получилось? Елена бросила на сына предупреждающий взгляд. Миша его увидел и продолжил ждать. Тимофей Павлович поставил контейнер с котлетами в сумку.
