— Не говори про коробку.
— Какую коробку? Тимофей Павлович понял, что сказал лишнее.
— Никакую.
— Пап.
— Там могли остаться документы.
— Какие документы лежат под полом шестьдесят лет?
— Значит, не документы.
— Что в коробке?
— Не помню.
— Ты едешь через полстраны за вещью, содержимое которой не помнишь?
— Я помню, где она лежит.
— Это не то же самое.
— Иногда важнее помнить место. Елена замолчала. Тимофей Павлович сел обратно.
— Я привезу его в пятницу вечером, — сказала она. — Соберу вещи, лекарства, еду.
— Еду я сам соберу.
— Поэтому я и соберу.
— Не надо ему рассказывать, что мы едем за сокровищем.
— Я не собиралась.
— Он сам придумает.
— Тогда объясни.
— Детям нельзя всё объяснять. Они потом используют сведения неправильно.
— У тебя удивительно последовательная система воспитания.
— Ты выросла.
— Именно. В трубке снова возникла пауза. На этот раз она была короче.
— Ты уверен, что хочешь ехать? — спросила Елена уже другим голосом. Тимофей Павлович посмотрел на парусник на холодильнике.
— Нет.
— Тогда зачем? Он мог сказать: потому что дом снесут.
Потому что под половицей лежит коробка. Потому что некоторые вещи становятся важными только в тот момент, когда их собираются уничтожить. Потому что человек способен шестьдесят лет не возвращаться в одно место и всё равно считать, что оно его ждёт. Но все эти ответы звучали так, будто он заранее репетировал разговор с самим собой. Тимофей Павлович не доверял фразам, которые слишком хорошо объясняли человека. Обычно человек был хуже организован.
— Надо, — сказал он. Елена не стала уточнять.
— Хорошо. В пятницу в семь.
— В шесть.
— Я работаю до шести.
— Значит, в семь.
— Спасибо за понимание.
— Не за что. Он отключился и дописал в тетради: «Миша». Долго смотрел на имя. «Детский билет». И ещё: «Еда». «Непредвиденные расходы». Эту строку обвёл прямоугольником. Они покупали её для поездки в Кисловодск. Поездка не состоялась. Сумка осталась. За тридцать лет она съездила один раз к Елене в роддом и два раза на дачу к Галине. Тимофей Павлович протёр её влажной тряпкой. Он хотел выбросить ярлык, но положил обратно. Затем составил список вещей. Паспорт. Билеты. Деньги. Таблетки. Запасные таблетки. Бинт. Пластырь. Фонарик. Батарейки. Нож. Верёвка. Пакеты.
Потом ниже написал: После некоторого размышления добавил: К вечеру Тимофей Павлович достал из кладовки дорожную сумку. Сумка была коричневая, с металлическими застёжками и двумя короткими ручками. Вера называла её «чемоданом разведчика», хотя разведчик с такой сумкой был бы обнаружен ещё на вокзале. Сначала Вера не смогла взять отпуск. Потом отпуск дали в ноябре. Потом в санатории подняли цены. Потом Тимофей Павлович решил, что весной будет дешевле. Весной понадобились деньги на ремонт кухни. Летом умерла тёща. Следующей зимой Вера сказала, что больше никуда не хочет. На дне лежал старый багажный ярлык. Чернила выцвели. Можно было различить только первую букву и цифру семь.
Влажные салфетки он вычеркнул. Называть мокрую бумагу отдельным достижением цивилизации Тимофей Павлович отказывался. Он добавил полотенце и запасные носки. Потом написал: «Инструменты». Подумал. Взял маленький молоток, гвоздодёр, отвёртку, складную ножовку и рулетку. Сумка стала тяжёлой. Тимофей Павлович вынул молоток. Положил обратно. Вынул рулетку. Положил её в боковой карман. К полуночи всё было собрано. Тимофей Павлович выключил свет, лёг и закрыл глаза. Сон не пришёл. За стеной соседка смотрела передачу, где люди обсуждали чужое наследство. Слова доносились неразборчиво, но интонации были ясными: кто-то умер недостаточно предусмотрительно. Тимофей Павлович повернулся на бок. Дом в Каменном Броду возник перед ним не целиком, а частями.
Крыльцо с тремя ступенями. Трещина на печи. Низкий потолок. Скамья у окна. Материнский халат, висевший на гвозде. Третья половица. Нет, четвёртая. Он видел себя мальчишкой: худого, коленастого, с остриженными почти наголо волосами. Мальчишка стоял на коленях, поддевал доску ножом и оглядывался на дверь. В коробке лежали тридцать семь рублей. Красная пуговица. Открытка с морем. И сложенный вчетверо тетрадный лист. Содержание листа Тимофей Павлович помнил хуже денег. Он заставлял себя не вспоминать, но отдельные слова всё равно всплывали. Велосипед. Море. Маме. Когда вырасту. Он открыл глаза. Комната была тёмной. Только цифры электронных часов светились зелёным. Два часа семнадцать минут.
Тимофей Павлович встал, прошёл на кухню и налил воды. Пил медленно, держась второй рукой за стол. Магнит-парусник белел на дверце холодильника.
— Не начинай, — сказал ему Тимофей Павлович. Парусник не начинал. Он вообще много лет вёл себя безупречно. Тимофей Павлович вернулся в спальню, но по дороге остановился у дорожной сумки. Расстегнул её. Достал молоток. Положил рядом с обувью. Первая мысль была о коробке. Вторая — о восьмилетнем ребёнке, которого собирались доверить ему в дороге. Тимофей Павлович полежал ещё минуту, затем поднялся и пошёл на кухню. В тетради под обведённой строкой «Непредвиденные расходы» он написал: «Миша — непредвиденный». Подумал и зачеркнул. На чистой строке написал: «Миша — ответственность». Это выглядело слишком торжественно. Он зачеркнул и это. В конце концов оставил просто имя. Рядом поставил вопросительный знак. Так было честнее.
В старом доме могло понадобиться многое. Но больше всего его беспокоило, что ничего уже не понадобится. Утром он проснулся в шесть двадцать, хотя будильник не ставил.
Глава 3. Внук в комплекте
В пятницу Тимофей Павлович проснулся раньше будильника и сразу понял, что день пойдёт плохо. Ничего ещё не случилось. Именно это и настораживало. Он лежал, слушая, как в ванной капает вода. Кран он починил два дня назад. Значит, капало у соседей или в стояке, но звук всё равно казался личным оскорблением. Тимофей Павлович встал, проверил раковину, ванну и бачок. Везде было сухо. Иногда неисправность находилась не в квартире, а в мире вообще. Такие поломки устранялись хуже. Поезд отправлялся в двадцать три сорок пять. До вокзала на метро — сорок минут, если никто не решит броситься на рельсы, потерять ребёнка или выяснить отношения в дверях вагона. Тимофей Павлович заложил полтора часа. Елена обещала привезти Мишу к семи.
Тимофей Павлович хотел, чтобы она приехала к шести. Потом подумал и решил, что лучше к половине шестого. Чем больше запас, тем меньше вероятность, что жизнь сумеет всё испортить. В десять утра он позвонил дочери.
— Ты помнишь?
— Доброе утро, папа.
— Уже десять.
— Поэтому доброе утро ещё допустимо.
— Про семь помнишь?
— Помню.
— Лучше к шести.
— Не лучше.
— Почему?
— Потому что я работаю.
— Ты можешь уйти раньше.
— Не могу.
— Все могут. Вопрос в последствиях.
— Вот я и не хочу последствий.
— Последствия всё равно будут.
— Пап, ты поэтому звонишь? Сообщить, что у жизни есть последствия?
— Я звоню убедиться, что ты не забыла.
— Не забыла.
— У него обувь нормальная?
— У него есть обувь.
— Это разные вещи.
— Папа.
— Что?
— Мы приедем в семь. Она отключилась. Паспорт лежал во внутреннем кармане. Билет — в папке. Запасной билет — в сумке. Третья копия — в кармане куртки.
Тимофей Павлович поставил телефон на зарядку, хотя батарея показывала восемьдесят шесть процентов. Люди, отправлявшиеся в дорогу с восемьюдесятью шестью процентами, по его мнению, были теми же людьми, которые выходили из дома без зонта, потому что утром светило солнце. После завтрака он проверил сумку. Таблетки были разложены по дням в маленькой пластиковой коробке. Елена подарила её ему после того, как он однажды перепутал утреннюю таблетку с вечерней. Тимофей Павлович тогда сказал, что разница в цвете недостаточно заметна. Елена ответила, что разница в надписях вполне достаточна для человека, который двадцать лет проверял строительные сметы.
Он не стал спорить. С аргументами дочери следовало обращаться осторожно. Они имели неприятную привычку быть составленными из его собственных слов. На кухонном столе стояли контейнеры с едой. Куриные котлеты, варёные яйца, бутерброды, огурцы, яблоки, печенье, чай в пакетиках и сахар в маленькой банке. Тимофей Павлович не покупал сахар в порционных пакетиках. Платить отдельно за разрезанную бумагу он считал разновидностью городской распущенности. Для Миши он положил шоколадку. Шоколадка стоила сто двадцать девять рублей. На соседней полке лежала почти такая же за девяносто четыре, но Тимофей Павлович вспомнил, что Миша однажды сказал про неё: «Она как свечка, только сладкая».
Покупая дорогую, Тимофей Павлович испытывал раздражение. Не к цене. К тому, что запомнил. В половине двенадцатого он снова открыл сумку. Вынул ножовку. Представил провалившийся пол и положил обратно. Вынул гвоздодёр. Положил рядом с ножовкой. Подумал о том, что ехать придётся с ребёнком, и убрал оба инструмента в тканевый мешок. Сам по себе гвоздодёр не был опасен. Опасным его делало человеческое воображение, особенно восьмилетнее. В час дня Тимофей Павлович сходил в магазин за водой. Купил две бутылки по полтора литра. Уже дома решил, что этого недостаточно, и вернулся ещё за одной. На обратном пути понял, что три бутылки слишком тяжёлые. Воду следовало покупать по дороге. Но вода по дороге стоила дороже.
Он поставил третью бутылку в холодильник как резервную. В четыре позвонил Аркадий.
— Ты выехал?
— Поезд ночью.
— Я откуда знаю, какой у тебя поезд?
— Поэтому и объясняю.
— Значит, ночью.
— Значит, ночью.
— Автобус завтра вроде будет.
— Что значит «вроде»?
— Водитель сегодня был трезвый.
— Это теперь расписание?
— У нас многое держится на состоянии одного человека. Тимофей Павлович записал: «Автобус — 11:10». Рядом поставил знак вопроса.
— Костровы сегодня уехали, — продолжил Аркадий. — Осталось четверо.
— Куда уехали?
— Им квартиру дали.
— Где?
— В районе. Однокомнатную.
— Их двое.
— Государство тоже заметило.
— А тётя Аня?
— Не едет.
— Почему?
— Говорит, пока дом стоит, она живёт дома. Когда дома не будет, тогда подумает.
— И куда она денется?
— Думает.
Тимофей Павлович посмотрел на тетрадь. В его системе сначала следовало определить место, потом принимать решение. У Анны Сергеевны порядок был обратным. Возможно, поэтому она и дожила до своего возраста, не советуясь с ним.
— Ты её предупреди, что я приеду, — сказал он.
— Она знает.
— Откуда?
