— Ты приехал, — сказала она.
— Это обвинение или приветствие?
— Я просто сказала.
— У меня есть билеты в парк. Обычные и ещё браслеты без очередей.
Вера прислонилась плечом к дверному косяку. Я видел, как она пытается не комментировать браслеты. Для неё они наверняка символизировали мою неспособность простоять с ребёнком двадцать минут без покупки привилегии. В действительности я лишь разумно распорядился временем. Если взрослый человек может заплатить, чтобы провести на аттракционах больше часов, он обязан это сделать. Иначе зачем вообще терпеть капитализм.
— Я не собрала рюкзак, — сказала Маша.
— Собирай. Я подожду.
— А если долго?
— Всё равно подожду.
Она посмотрела на Веру, словно требовалось подтверждение, что эта версия меня не исчезнет через служебный вход. Вера кивнула, и Маша убежала в комнату. Я остался на пороге. После развода у бывших супругов появляется новая форма близости: они знают друг о друге слишком много, чтобы быть вежливыми, и уже недостаточно, чтобы иметь право задавать вопросы.
— Не покупай ей всё подряд, — сказала Вера.
— Я не покупаю ей всё подряд.
— В прошлый раз ты подарил ей часы за сорванные выходные.
— Это хорошие часы.
— Ей восемь. Она по ним смотрит, сколько ты опаздываешь.
— Удобная функция.
Вера не улыбнулась. Раньше мои шутки её раздражали, потом смешили, потом снова раздражали. Наверное, это и есть полный цикл брака: человек сначала не понимает тебя, затем понимает, а потом мечтает забыть.
— Антон, я серьёзно. Не пытайся за один день устроить ей образцовое детство. Просто побудь рядом и не дёргайся каждые три минуты к телефону.
— Я отключил рабочие уведомления.
В кармане завибрировал телефон. Мы оба посмотрели на мою куртку.
— Личные остались, — пояснил я.
— Конечно. Работа ведь знает твой личный номер.
Маша вернулась через десять минут. На этот раз рюкзак был меньше, зато к нему снаружи пристегнули одноглазого кролика. Вера расчесала дочери волосы прямо в прихожей, затянула хвост и напомнила держаться рядом со мной. Формулировка прозвучала так, будто парк был опаснее человека, которому она передавала ребёнка. В машине Маша сначала молчала. Она поставила рюкзак между ног, пристегнулась и смотрела в окно. Я включил музыку, затем выключил, потому что любая песня казалась попыткой навязать поездке настроение. На светофоре телефон снова завибрировал. Экран был перевёрнут, но я знал, кто пишет. Утром запускалась реклама жилого комплекса, и Роман хотел лично убедиться, что богатые люди увидят ролик именно в тех местах интернета, куда заходят скрываться от собственных семей.
— Ты не ответишь? — спросила Маша.
— Нет.
— Почему?
— Потому что сегодня я с тобой.
Она повернулась ко мне. Дети не умеют принимать хорошие новости без проверки условий.
— А если там что-то важное?
— Переживут.
— А если не переживут?
— Тогда у меня очень странная работа.
Маша задумалась и снова посмотрела в окно. Мы проехали мимо огромного щита с рекламой того самого жилого комплекса. На щите стояла красивая семья: отец, мать и девочка примерно Машиного возраста. Они смотрели на серую башню так, словно там держали их настоящие лица.
— Это ты сделал? — спросила она.
— Наша команда.
— А они правда там живут?
— Нет. Это актёры.
— Они хотя бы семья?
— Не думаю.
— А почему тогда написано «Дом начинается с вас»?
— Потому что «Тридцать два этажа начинаются с котлована» хуже продаётся.
Маша засмеялась. Я поймал себя на том, что доволен. Мне хотелось продолжить и превратить дорогу в успешное мероприятие с заранее понятным показателем эффективности: один детский смех каждые семь минут, три искренних разговора, совместная фотография на фоне колеса обозрения. Профессиональная деформация опасна не тем, что человек думает о работе дома. Хуже, когда он начинает управлять домом как плохо работающим проектом.
— Пап, а ты маме тоже обещал? — спросила Маша.
— Что именно?
— Всё.
Вопрос был сформулирован широко, но я понял его без уточнений. На дороге перед нами загорелся красный. Даже город решил дать мне время придумать ложь.
— Конечно, обещал. Люди много чего обещают, когда женятся.
— И не делают?
— Иногда делают. Иногда не получается.
— А ты хотел развестись?
— В какой момент?
— Всегда.
Я посмотрел на неё. Она не выглядела расстроенной. Ей действительно требовался ответ, как требуются ответы о динозаврах, налогах и смерти: взрослые устроили мир непонятным образом и теперь обязаны хотя бы предоставить инструкцию.
— Нет, не всегда. Сначала мы с мамой хотели жить вместе. Потом начали хотеть разного.
— Ты хотел работать, а она — чтобы ты не работал?
— Мама тоже работает.
— Тогда что разного?
Светофор переключился. Я поехал, благодарный движению за возможность смотреть вперёд.
— Мы хотели, чтобы другой человек изменился первым.
— Кто должен был?
— Каждый считал, что другой.
— А кто был прав?
— После развода оба обычно говорят, что были правы. Иначе получается, что зря потратили деньги на адвокатов.
Она отвернулась, явно не удовлетворённая. Шутка была неплохой, но дети почему-то требуют от разговора смысла. Взрослые давно согласны на удачную формулировку. К парку мы подъехали за двадцать минут до открытия. На стоянке уже стояли десятки машин. Из них выходили семьи, заранее утомлённые необходимостью развлекаться вместе. Отцы доставали складные коляски с таким видом, будто собирали артиллерию, матери пересчитывали детей, а дети требовали вещи, о существовании которых узнали пятнадцать секунд назад. Над входом вращались гигантские пластиковые звёзды. Из динамиков играла песня о счастье, записанная людьми, которые наверняка ненавидели её уже на второй смене. Я показал Маше браслеты.
— С ними можно проходить почти везде без очереди.
— А почему остальные стоят?
— Потому что у них обычные билеты.
— А у нас необычные?
— У нас дорогие.
— Это нечестно.
— Это парк развлечений, Маш. Здесь даже вода стоит в четыре раза дороже, потому что на бутылке нарисована улыбающаяся мышь.
— Я всё равно хочу стоять в очереди.
— Зачем?
— Там дети.
Я посмотрел на семьи, тянувшиеся к турникетам. Я заплатил за право избежать этих людей, а дочь хотела к ним присоединиться. День начинал напоминать воспитательный эксперимент, в котором лабораторной крысой почему-то назначили меня. У входа билеты проверял парень лет девятнадцати в зелёной форме. На его бейдже было написано «Тимур. Создаю впечатления». Тимур выглядел так, будто впечатления давно создали его самого и теперь держали на минимальной ставке. Он просканировал билеты, застегнул на наших запястьях браслеты и пожелал незабываемого дня тем же голосом, которым можно объявлять эвакуацию. Маша достала из кармана бумажный билет и протянула ему.
— А этот?
Тимур взял лист, прочитал надпись и посмотрел на меня. Улыбка у него впервые стала человеческой.
— Это особый билет?
— Условный, — сказал я.
— Его тоже надо проверить, — потребовала Маша.
Тимур оглянулся на кабину охраны, затем достал из кармана дырокол для служебных талонов. В углу Машиного билета появилась маленькая круглая дыра.
— Теперь действителен, — сказал он и вернул лист.
— А если папа уйдёт?
— Тогда аннулируется.
— Слышал? — спросила Маша.
— Я запомнил.
— Ты много чего запоминаешь.
Восемь лет — прекрасный возраст: ребёнок уже способен нанести точный удар, но ещё не обязан делать вид, что вышло случайно. За воротами парк раскрывался как город, построенный компаниями сладкой газировки после победы над здравым смыслом. Слева вращались чашки размером с небольшую квартиру, справа поезд в виде дракона возил детей по кругу и выпускал пар из ноздрей. В центре возвышалось колесо обозрения, которое на Машином рисунке выглядело убедительнее. Повсюду продавали игрушки, фотографии, дополнительные впечатления и возможность не ждать впечатлений, уже включённых в стоимость. Маша выбрала американские горки. Я предложил начать с чего-нибудь спокойного, чтобы постепенно привыкнуть. Она спросила, кому именно нужно привыкнуть. Через семь минут мы сидели в красной вагонетке, и сотрудница опускала на наши плечи тяжёлые фиксаторы. Я объяснил Маше, что механизм абсолютно безопасен. Она заметила, что я держусь за поручень обеими руками.
Первые двадцать секунд я сохранял достоинство. Затем вагонетка медленно поднялась на высоту, с которой особенно хорошо просматривались ошибки в устройстве моей жизни. Впереди виднелся весь парк, город за ним и крошечная стоянка, где осталась машина, способная увезти меня в безопасное место. Маша повернула голову.
— Ты боишься?
— Я оцениваю конструкцию.
— С закрытыми глазами?
Ответить я не успел. Вагонетка рухнула вниз. Ветер выбил из меня звук, который нельзя было отнести ни к одному известному мужскому регистру. Маша закричала от восторга. На втором повороте она схватила меня за руку, и я решил, что ей страшно. Потом понял, что она просто проверяет, не выпал ли я. Когда поезд остановился, дочь сияла. Я вышел на платформу с осторожностью человека, который только что заново согласовал условия пользования собственным телом.
— Ещё раз, — сказала Маша.
— В парке сорок аттракционов.
— Этот хороший.
— Нужно дать шанс другим.
— Ты боишься.
— Я взрослый мужчина. Я не боюсь механизма, которым управляет студент в кепке.
Студент в кепке услышал и сообщил, что за последние три года происшествий не было. Формулировка не успокоила. Она лишь добавила к парку хронологию. Мы всё-таки прокатились ещё раз. На второй поездке я уже знал, где именно начну жалеть о своём рождении, поэтому смог держать глаза открытыми. Маша смеялась, ветер прижимал её волосы к лицу, и в какой-то момент я тоже засмеялся. Не потому, что мне стало весело, а потому, что страх при достаточной скорости теряет право называться серьёзным чувством. После горок мы стреляли по жестяным банкам, катались на лодке среди пластиковых пиратов и проиграли три тысячи рублей автомату, выдававшему мягкие игрушки стоимостью четыреста. Я почти достал синего медведя, но клешня разжалась у самого отверстия. Маша сказала, что автомат обманывает. Я объяснил, что он не обманывает, а настроен на прибыль. Она не увидела разницы.
