Телефон вибрировал всё чаще. Я не доставал его, но чувствовал каждый сигнал через ткань куртки. Непрочитанные сообщения обладают массой. Сначала они лежат в кармане, потом перебираются в голову и там начинают требовать обслуживания. У киоска с сахарной ватой я всё-таки посмотрел на экран. Двадцать семь сообщений, четыре пропущенных звонка и фотография рекламного щита, на котором слово «начинается» напечатали без одной буквы. Дом теперь «начинался» с орфографической ошибки. Для дорогой недвижимости это даже подходило: покупатель всё равно обнаруживал лишние расходы только после подписания договора.
— Ты же не отвечал, — сказала Маша.
Я не заметил, как она подошла.
— Я только проверил.
— Зачем?
— Там проблема.
— Они не пережили?
— Пока пережили.
Маша протянула руку.
— Дай телефон.
— Зачем?
— Положим в ящик.
У входа в старую часть парка стояли камеры хранения. Я видел их раньше, но не предполагал, что однажды ребёнок конфискует у меня средство связи на территории, оплаченной моей банковской картой.
— Мне могут позвонить по важному вопросу.
— Ты всё равно не будешь отвечать.
— Конечно.
— Тогда он тебе не нужен.
Логика снова оказалась на её стороне, а это начинало раздражать. Я мог объяснить, что взрослому человеку необходимо оставаться доступным, что ответственность не выключается нажатием кнопки, что десятки людей зависят от моих решений. Но за спиной Маши висел плакат с правилами парка. Первое правило гласило: «Не оставляйте детей без присмотра». О телефонах там ничего не было. Я выключил аппарат и отдал ей. Маша сама выбрала ячейку, положила телефон внутрь и повернула ключ. Затем надела резиновый браслет с ключом мне на запястье рядом с дорогим браслетом без очередей.
— Теперь ты точно здесь, — сказала она.
— Я и так был здесь.
— Не весь.
Мы пошли дальше. Старая часть парка начиналась за декоративной аркой, с которой облезала синяя краска. Музыка становилась тише, киоски попадались реже, а современные аттракционы уступали место каруселям, помнившим детей без мобильных телефонов и родителей без рабочих чатов. Маша заметила указатель раньше меня. Деревянная стрелка, перекошенная и выцветшая, показывала в сторону аллеи за колесом обозрения. На ней было написано: «ЛАБИРИНТ. КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА».
— Пойдём туда, — сказала Маша.
Я посмотрел на пустую аллею. В её конце виднелась крыша старого павильона и несколько лампочек, горевших среди белого дня. Всё остальное вокруг было закрыто.
— Похоже, он не работает.
— Лампочки горят.
— Это ничего не значит.
— Ты тоже часто говоришь, что работаешь, когда просто смотришь в телефон.
Я усмехнулся и пошёл за ней. Бумажный билет шуршал во внутреннем кармане, а телефон остался в металлической ячейке вместе с двадцатью семью сообщениями и одной недостающей буквой. Впервые за много лет никто не мог со мной связаться. Позже я понял, что именно в тот момент ещё можно было повернуть назад.
Глава 3. Парк, в котором слишком тихо
Старая аллея начиналась сразу за колесом обозрения, но выглядела так, будто находилась в другом городе. Достаточно было пройти под облезлой аркой, чтобы музыка, детские крики и механический грохот остались позади. Сначала я решил, что дело в расположении динамиков. Современный парк тщательно контролировал, где посетитель должен испытывать радость, а где покупать её дополнительную порцию. Здесь, судя по всему, радость закончилась вместе с финансированием. По обе стороны аллеи стояли закрытые павильоны. Над одним висел выцветший космонавт с серебряным шлемом, над другим — пластиковый динозавр, которому кто-то отломил нижнюю челюсть. За мутными витринами виднелись сваленные декорации, обломки вывесок и мягкие игрушки, потерявшие цвет. Парк выглядел как человек, который долго пытался казаться молодым, а затем однажды перестал оплачивать процедуры. Маша шла впереди, наступая только на светлые плитки. Их было мало, поэтому маршрут получался сложным. Восемь лет — возраст, когда ребёнок способен придумать правила даже для разрушенной дороги. Взрослые делают то же самое, только потом называют это корпоративной культурой.
— Не убегай далеко, — сказал я.
— Я не убегаю.
— Ты идёшь быстрее меня.
— Значит, ты идёшь медленно.
Она перепрыгнула через трещину в асфальте и остановилась возле карты. Под мутным пластиком сохранился план старой части парка: карусель «Орбита», тир «Меткий ковбой», комната страха, лодочная станция и павильон игровых автоматов. Лабиринта кривых зеркал на карте не было.
— Может, его убрали, — сказал я.
— Тогда зачем стрелка?
— Стрелку забыли снять.
— А лампочки?
— Лампочки тоже забыли.
— Они сами горят?
— Их включили случайно.
Маша посмотрела на меня с сочувствием. Она уже понимала, что взрослые не знают ответов чаще, чем признаются, и потому пытаются компенсировать незнание количеством слов. Деревянный указатель торчал из клумбы в двадцати метрах от карты. Стрелка по-прежнему показывала вперёд. Под надписью «КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА» проступали следы другой краски, будто раньше там было написано что-то ещё. Я провёл пальцами по дереву. Оно оказалось сухим и холодным, хотя весь день моросил дождь.
— Пап, ты теперь всё трогаешь? — спросила Маша.
— Я проверяю.
— Конструкцию?
— Очень смешно.
— Мне тоже понравилось.
Мы пошли дальше. Колесо обозрения за спиной ещё было видно между деревьями, но кабинки двигались беззвучно. Люди находились всего в сотне метров от нас, однако аллея оставалась пустой. Я пытался вспомнить, встречался ли нам знак, запрещающий проход, ограждение или хотя бы сотрудник парка, которому платили за фразу «сюда нельзя». Ничего такого не было. Пространство не запрещало двигаться дальше. Оно просто делало отсутствие запрета подозрительным. У закрытого киоска стоял автомат с газированной водой. Такие раньше размещали в больницах, школах и других местах, где людям требовалась награда за само присутствие. На автомате сохранилась фотография улыбающейся семьи. Отец в белом свитере держал бутылку, мать смотрела на него с восхищением, а ребёнок, вероятно, уже понимал, что в этой семье ему досталась роль причины для покупки. Цена была заклеена новым стикером: сто восемьдесят рублей.
— Он работает? — спросила Маша.
— Не похоже.
Она нажала кнопку. Внутри что-то щёлкнуло, загудело, и в нижний отсек упала бутылка. Маша достала её и показала мне. Пластик был чистым, этикетка — современной, срок годности заканчивался через семь месяцев.
— Ты платила?
— Нет.
— Положи обратно.
— Туда нельзя положить.
Я наклонился, открыл крышку отсека и попытался протолкнуть бутылку внутрь. Механизм не поддался. Кнопки на автомате не светились, терминал оплаты был тёмным. Мы стояли перед бесплатной водой и вели себя так, будто нашли тело. Капитализм хорошо воспитывает: человек скорее заподозрит преступление, чем подарок.
— Возьмём и потом заплатим сотруднику, — решил я.
— Какому?
Вопрос был разумным. Ни одного сотрудника вокруг не наблюдалось. Я убрал бутылку в Машин рюкзак и впервые пожалел, что телефон остался в ячейке. Не потому, что хотел ответить Роману. Мне требовалась карта, отзывы посетителей и доказательство, что данный участок парка существует. Современный человек не доверяет месту, пока не найдёт фотографию, сделанную другим современным человеком. Дальше аллея сужалась. Деревья росли ближе друг к другу, ветви соединялись над головой, и дневной свет становился серым. Справа показалась старая карусель. На круглой платформе стояли лошади с облупившейся краской, каждая сохраняла выражение торжественного ужаса. Цепь на входе провисла, калитка была открыта. Маша приблизилась, но я взял её за плечо.
— Не заходи.
— Почему?
— Она закрыта.
— Калитка открыта.
— Аттракцион не работает.
— Откуда ты знаешь?
— Здесь никого нет.
Маша посмотрела на пустую будку оператора. На стуле лежала раскрытая газета, рядом стояла картонная кружка с крышкой. Всё выглядело так, будто сотрудник вышел минуту назад. Только газеты давно никто не читал, а на кружке не было ни одного знакомого знака. Белый картон, чёрная крышка, никаких обещаний стать бодрее, успешнее или менее одиноким после двух глотков. Я потянул Машу дальше. В этот момент карусель вздрогнула. Где-то под платформой включился двигатель, заиграла музыка, и лошади начали медленно двигаться по кругу. Мелодия была знакомой, но я не мог вспомнить откуда. Возможно, её ставили во всех парках мира, чтобы дети связывали счастье с лёгким головокружением, а родители — с необходимостью ждать возле ограждения. Маша замерла. Я тоже, хотя взрослый человек обязан изображать невозмутимость перед механизмами, которые включаются без оператора.
— Она всё-таки работает, — сказала дочь.
— Автоматический режим.
— Тогда можно прокатиться?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, когда она остановится.
— Ты же сказал, что всё безопасно.
— Я говорил про другие горки.
— Значит, здесь небезопасно?
— Значит, мы сюда не пойдём.
Карусель сделала ещё один оборот и остановилась. Музыка оборвалась посреди ноты. Одна из лошадей качнулась на металлическом шесте и застыла мордой к нам. На её боку кто-то нацарапал четыре буквы: «ЖДАЛ». Я не стал рассматривать надпись. Взрослая психика держится на способности вовремя объявить случайность неинтересной. Мы двинулись быстрее. Я уже решил вернуться к центральной части парка, но аллея сделала поворот, и впереди показался мужчина в рабочей форме. Он стоял на стремянке и прикручивал к фонарному столбу новую лампу. Оранжевый жилет, резиновые сапоги, пластиковый ящик с инструментами — редкий случай, когда человеческий облик полностью подтверждал профессию.
— Извините, — окликнул я.
Мужчина обернулся. Ему было около пятидесяти, лицо красное, на левой щеке след от защитной маски. Он спустился на две ступеньки, но не до конца, словно хотел сохранить преимущество в высоте.
— Лабиринт зеркал работает? — спросил я.
— Какой лабиринт?
— Там указатели. В конце аллеи.
Мужчина посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли, затем на Машу.
— Здесь нет лабиринта.
— Вывеска есть.
— Вывесок много. Парк старый.
— Но павильон виден отсюда.
Я указал вперёд. За деревьями действительно просматривалась тёмная крыша, а под ней мигали редкие лампочки. Мужчина повернул голову, прищурился и снова посмотрел на меня.
— Там склад декораций.
— Вход открыт?
— Нет.
— Мы видели дверь.
— Значит, закрыта плохо.
Его ответы напоминали работу дешёвой службы поддержки: каждое новое сообщение не решало проблему, а лишь подтверждало её существование.
— Почему тогда нет ограждения?
— А вам обязательно нужно ограждение, чтобы не ходить туда, где делать нечего?
— Обычно парк как-то обозначает закрытые участки.
