Старик посмотрел на меня. У него были серые глаза, чуть светлее моих. Вблизи он казался старше, чем из коридора, но не дряхлым. Таким мог бы стать человек, если бы прожил ещё тридцать лет и всё это время ни разу не выспался.
— Не нравится мне ваш аттракцион, — сказал я. — Верните деньги.
— Вы ещё не вошли.
— Тем более.
Старик раскрыл книгу учёта. Страницы были расчерчены на колонки: дата, количество посетителей, время входа, время выхода. Большинство строк заполнялись выцветшими чернилами. В некоторых напротив времени выхода стоял прочерк. Он нашёл чистую строку и поставил в первой колонке сегодняшнее число.
— Фамилия?
— Зачем?
— Чтобы вернуть деньги тому, кто их заплатил.
— Вы же только что сказали, что возврата нет.
— На табличке написано: после выхода. Вы ещё не вошли.
Мне не нравилось, что старик помнил собственную нелепую систему лучше, чем я успевал находить в ней противоречия. Я назвал фамилию. Он записал её медленно, аккуратным почерком, затем поднял голову.
— Имя?
— Антон.
Ручка остановилась над бумагой.
— Я знаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Хотел убедиться, что вы знаете тоже.
Маша засмеялась. Ей нравился старик. Дети охотно доверяют взрослым, способным раздражать их родителей.
— А меня как зовут? — спросила она.
— Мария.
— Маша.
— Это пока.
Я подался к стеклу.
— Что значит «пока»?
— Обычно люди вырастают и начинают требовать полного имени. Им кажется, что лишние три буквы добавляют серьёзности.
— Вы её раньше видели?
— Я видел много детей.
— Её?
Старик закрыл книгу. Щелчок обложки прозвучал громче, чем должен был.
— Если вы хотели обычный разговор, нужно было оставить телефон при себе. Там таких много.
Я забрал у него деньги и положил обратно в бумажник. На этом можно было закончить. Мы посмотрели павильон снаружи, заглянули внутрь, встретили странного кассира и получили достаточно материала для истории, которую Маша расскажет Вере. Я уже представлял выражение бывшей жены, когда дочь сообщит, что папа водил её в несуществующий лабиринт, где старик знал наши имена. Вера давно считала мои выходные с Машей формой управляемого риска. Не стоило помогать ей собирать доказательства.
— Пойдём, — сказал я дочери.
— Ты же купил билеты.
— Я передумал.
— Почему?
— Здесь закрытый павильон, непонятный человек и нет сотрудников парка.
— Он сотрудник.
— У него нет бейджа.
— У тебя тоже.
— Я не продаю билеты.
Старик поднял голубую полоску.
— Детский билет уже оплачен.
— Я забрал деньги.
— Оплата не всегда деньги.
Ему определённо нравилось говорить фразами, которые хорошо выглядели бы на дешёвых открытках. Я ненавижу людей, намеренно создающих вокруг себя тайну. Обычно за тайной скрываются долги, измена или отсутствие нормального образования.
— Мы уходим, — сказал я.
Маша не двинулась. Она держала свой бумажный билет обеими руками и смотрела на меня снизу вверх.
— Ты обещал целый день.
— Мы уже провели полдня.
— Ещё нет двенадцати.
— Это неважно.
— Потому что ты решил?
— Потому что здесь может быть опасно.
— На горках тоже было опасно, но тебе понравилось.
— Мне не понравилось.
— Мне понравилось.
— Маш, хватит.
Она прижала билет к груди. На её лице появилось выражение, знакомое мне по предыдущему воскресенью: не обида, а момент, когда ребёнок заранее освобождает взрослого от необходимости снова подвести.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём назад.
Именно это «хорошо» заставило меня остаться. Не любовь, не ответственность и даже не желание подарить дочери впечатление. Я просто не хотел снова выглядеть человеком, от которого ничего другого не ждут. Большинство красивых поступков совершается из тщеславия, но окружающим обычно хватает результата. Я протянул руку к серому билету.
— Пять минут.
Старик не отдал его.
— Внутри время считают иначе.
— Тогда один круг.
— Там нет кругов.
— У любого лабиринта есть выход.
— Конечно. Вопрос только в том, кто выходит.
— Вы можете хотя бы перестать изображать дешёвый фильм ужасов?
— Я кассир. Изображаете вы.
Он отдал билеты. Голубой достался Маше, серый — мне. Бумага оказалась тёплой, словно только что лежала на батарее. Старик нажал кнопку под стойкой. В конце коридора открылась высокая дверь, обитая красным бархатом.
— Правила прочитали? — спросил он.
— Да.
— Перескажите.
— Не бегать, не трогать зеркала и не пытаться проходить сквозь отражение.
— Пропустили главное.
Маша подняла руку, как в школе.
— Детям нельзя оставлять взрослых без присмотра.
— Верно.
— Я буду следить, — пообещала она.
— За собой следи, — сказал я.
Старик достал из ящика маленький дырокол и пробил наш самодельный билет второй раз. Два круглых отверстия оказались рядом, как следы от крошечных глаз.
— Зачем? — спросила Маша.
— Первый раз подтвердили, что отец пришёл. Второй — что ты вошла с ним.
— А третий будет?
— Если понадобится выйти вместе.
Он вернул билет Маше. Я хотел уточнить, что означает «если понадобится», но старик уже отвернулся и принялся что-то писать в книге учёта. В графе времени входа он поставил 11:47. Настенные часы над ним показывали 11:12.
— У вас часы спешат, — заметил я.
— Ваши тоже.
— У меня нет часов.
— Поэтому и не замечаете.
Маша потянула меня к бархатной двери. За ней начинался короткий тёмный коридор. На полу лежала чёрная дорожка, по стенам тянулись полосы холодного света. Я оглянулся. Старик сидел за стеклом, наклонившись над книгой. Наши взгляды встретились, и он поднял левую руку. На его запястье был точно такой же резиновый браслет с ключом от камеры хранения, как у меня. Я посмотрел на свою руку. Чёрный браслет с номером сто двадцать семь находился на месте. Когда я снова поднял голову, старик застегнул манжет пиджака. Возможно, браслет был другим. Возможно, я уже искал странности, потому что заплатил за них двести рублей. Посетители выставок современного искусства поступают так же: если билет дорогой, пустая стена обязана содержать смысл. Мы вошли в коридор. Бархатная дверь закрылась за спиной без хлопка. Сразу стало прохладнее. Первое зеркало ждало нас через несколько шагов. Оно растягивало фигуры по вертикали: Маша стала тонкой и длинной, её ноги заканчивались где-то за рамой, а моя голова уменьшилась до размера кулака.
— Вот такой ты внутри, — сказала она.
— Умный?
— С маленькой головой.
Следующее зеркало расплющило нас в ширину. Потом одно сделало меня почти квадратным, а Машу превратило в существо с огромными глазами и короткими руками. Она смеялась и переходила от рамы к раме, проверяя, какую версию тела предложит стекло. Я тоже улыбался. Старик оказался прав: человек охотно платит, чтобы увидеть очевидное и ненадолго получить право не нравиться себе без последствий. Зеркала становились выше, расстояние между ними — меньше. Свет отражался десятки раз, создавая новые коридоры там, где были стены. Я держал Машу за руку и смотрел под ноги. Чёрная дорожка иногда раздваивалась в отражениях, но настоящий путь можно было определить по едва заметным царапинам.
— Там ещё мы, — сказала Маша.
— Здесь везде мы.
— Нет. Другие.
Она остановилась перед широким зеркалом в серебряной раме. Оно не искажало фигуры. В отражении мы стояли в обычной квартире: светлая гостиная, большое окно, фотографии на стене. Рядом со мной была Маша, только старше — лет двенадцати. Она держала телефон и не смотрела на меня. Я шагнул ближе. Картинка исчезла. В стекле снова появился тёмный коридор.
— Что ты видела? — спросил я.
