— Обычно люди остаются там, где играет музыка.
Он спустился со стремянки и захлопнул ящик. На его жилете не было ни названия парка, ни бейджа. Только грязная светоотражающая полоса.
— Возвращайтесь к аттракционам, — сказал он. — Здесь ребёнку неинтересно.
— Мне интересно, — возразила Маша.
Мужчина посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор. Потом перевёл взгляд на меня.
— Детям многое интересно, пока взрослые не согласятся.
Фраза прозвучала странно, но я не успел спросить, что он имел в виду. Мужчина взял стремянку под мышку и пошёл в обратную сторону. Через несколько шагов его закрыли деревья. Я услышал один металлический удар, будто стремянку поставили на асфальт, затем всё стихло.
— Он злой, — сказала Маша.
— Он работает в выходной.
— Ты тоже работаешь в выходной.
— Поэтому и говорю.
Мы развернулись к центральной части парка. Я собирался вернуться к камерам хранения, забрать телефон и выяснить, кто отвечает за старую аллею. Возможно, написать жалобу. Жалоба — естественная реакция обеспеченного человека на всё, что не удалось приобрести немедленно. Однако за поворотом указатель стоял уже с другой стороны дорожки. Я был уверен, что раньше он находился справа, в клумбе, а теперь торчал слева возле дерева. Стрелка показывала не назад, а вглубь аллеи.
— Мы мимо него проходили? — спросил я.
— Да.
— Он стоял здесь?
— Не знаю.
— Ты же всё замечаешь.
— Не всё.
Я подошёл ближе. Под надписью «КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА» появилась ещё одна строка. Буквы были мелкими, выцарапанными прямо по краске: «ВХОД ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПОЗДАЛ».
— Что там написано? — спросила Маша.
— Ничего важного.
— Я умею читать.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Она прочитала вслух и улыбнулась.
— Это про тебя.
— Очень удачная рекламная кампания.
— Пойдём посмотрим.
— Мы возвращаемся.
— Ты боишься склада?
— Я не боюсь склада. Мне не нравится, что сотрудник сказал не ходить.
— А если бы он сказал идти?
— Мне бы всё равно не понравилось.
— Тебе вообще не нравится, когда говорят не так, как ты решил.
Я посмотрел на дочь. Вера наверняка гордилась бы этой фразой, если бы услышала. Иногда бывшие супруги продолжают воспитывать друг друга через детей. Это эффективнее адвокатов и гораздо дешевле.
— Пять минут, — сказал я. — Доходим до павильона, смотрим снаружи и возвращаемся.
— Ты всегда говоришь «пять минут», когда не знаешь сколько.
— Сегодня пять минут действительно означают пять минут.
— Хорошо.
— И за руку.
— Здесь никого нет.
— Именно поэтому.
Она вложила ладонь в мою. Мы пошли по стрелке. Карусель осталась позади, карта и автомат с бесплатной водой исчезли за поворотом. Шум центрального парка больше не слышался вообще. Даже колесо обозрения пропало из виду, хотя должно было возвышаться над деревьями. Через несколько минут показался павильон. Одноэтажное здание было шире, чем казалось издалека. Фасад украшали деревянные рамы в форме вытянутых лиц. Когда-то они наверняка выглядели весело, но годы исправили намерение художника. Краска отслоилась, улыбки потрескались, глаза заполнила дождевая вода. Над входом висела вывеска «ЗЕРКАЛА». Несколько букв не горели, поэтому издалека читалось только «ЕРКАЛА», словно название начиналось в месте, которого мы не видели. Дверь была приоткрыта. Между створкой и косяком оставалась щель шириной с детскую ладонь. Изнутри падал жёлтый свет.
— Снаружи посмотрели, — сказал я. — Теперь назад.
Маша не двигалась. Она смотрела на окно рядом с дверью. Стекло было тёмным, покрытым пылью, но отражение читалось отчётливо: деревья, дорожка, я и Маша, державшиеся за руки. Только в отражении между нами стоял ещё один человек. Высокий мужчина в светлом костюме находился прямо за нашими спинами. Я резко обернулся. Аллея была пустой.
— Что? — спросила Маша.
Я снова посмотрел в окно. Мужчина исчез. Остались только мы, причём отражение немного вытягивало наши фигуры: я выглядел выше и тоньше, Маша — совсем маленькой. Обычное кривое стекло. Дешёвый эффект, на котором когда-то зарабатывали до появления фильтров в телефонах.
— Ничего, — ответил я. — Показалось.
— Тебе часто показывается?
— Только по выходным.
Я потянул её назад, но дверь павильона открылась шире. Никто её не касался. Петли не скрипнули, ветер не поднялся, тень не шевельнулась. Просто щель стала достаточно большой, чтобы мы увидели узкий коридор, красный ковёр и кассовое окошко в глубине. За стеклом сидел пожилой мужчина в светлом костюме. Он поднял голову, словно давно ждал, когда мы перестанем делать вид, будто его нет, и показал два пальца.
— Двое? — спросил он.
Глава 4. Два билета
— Двое? — повторил старик.
— Пока да, — ответил я.
Он улыбнулся так, будто шутка принадлежала ему и он слышал её уже много лет. Улыбка была неприятно знакомой. Не лицо, не голос, не светлый костюм с широкими лацканами, а именно движение губ: сначала приподнимался левый угол, потом правый, с небольшим опозданием. Я улыбался так же на фотографиях, когда фотограф просил выглядеть естественно. Возможно, у мужчин моего возраста было ограниченное количество способов изображать дружелюбие. Кассовый коридор оказался чистым, хотя снаружи павильон выглядел заброшенным. Красный ковёр был вытерт посередине, деревянные стены покрывал тёмный лак, а под потолком горели круглые лампы в латунных оправах. Здесь пахло пылью, дешёвым одеколоном и нагретой проводкой. В детстве так пахли места, где взрослые получали маленькую зарплату за необходимость улыбаться чужим детям.
Маша первой переступила порог. Я задержался у двери и посмотрел назад. Аллея находилась там же: мокрый асфальт, деревья, несколько облезлых лиц на фасаде. Никакого тумана, внезапной ночи или других признаков того, что разумный человек должен немедленно бежать. Мистика вообще редко объявляет о себе честно. Обычно она выглядит как помещение, куда можно было не заходить.
— У вас открыто? — спросил я.
— Если дверь открылась, значит, открыто, — сказал старик.
— На карте вас нет.
— На картах много чего нет. Особенно того, что потом приходится искать.
— Сотрудник парка сказал, здесь склад.
— Он и на складе не был.
Старик говорил спокойно, почти лениво. Перед ним лежала раскрытая книга учёта, стоял небольшой металлический аппарат и висела табличка «ВОЗВРАТ ДЕНЕГ ПОСЛЕ ВЫХОДА НЕ ПРОИЗВОДИТСЯ». Формулировка выглядела избыточной: если человек уже вышел, требовать деньги назад обычно поздно. Рядом с табличкой был приклеен лист с правилами. Бумага пожелтела, но буквы сохранились хорошо. «Не бегать. Не трогать стекло. Не пытаться пройти сквозь собственное отражение. Детям запрещается оставлять взрослых без присмотра. Администрация не несёт ответственности за совпадения». Последний пункт мне понравился. Я много лет работал с договорами и знал: чем безумнее предупреждение, тем реальнее случай, после которого его добавили.
— Сколько стоит? — спросил я.
Старик посмотрел на Машу.
— Детский оплачивается сразу. Взрослый обычно потом.
— Обычно?
— Некоторые не задерживаются до оплаты.
— А нормальная цена у вас есть?
— Нормальная цена редко устраивает взрослых. Им нравится, когда сначала дёшево.
Я вытащил бумажник. В нём были две карты, водительское удостоверение, несколько купюр и скидочная карточка винного магазина, чьё существование после развода стало особенно заметным. Терминала на стойке не было.
— Картой можно?
— У вас телефон остался в камере хранения, — сказал старик.
— Я спросил про карту.
— Телефон тоже был картой.
Я замолчал. Маша стояла рядом и рассматривала правила. Она не удивилась тому, что незнакомый человек знает о камере хранения. Дети легче взрослых принимают невозможное, потому что ещё не потратили половину жизни на строительство удобной версии реальности.
— Вы следили за нами? — спросил я.
— Мне больше нечего делать?
Вопрос был справедливым, но неубедительным. Человеку в пустом павильоне действительно могло быть нечего делать. Старик протянул руку через круглое отверстие в стекле. Пальцы у него были длинные, ногти коротко подстрижены. Левый мизинец слегка изгибался внутрь. Я машинально убрал свою руку в карман. Мой левый мизинец был сломан в университете и сросся примерно так же. Совпадение. Администрация заранее сняла с себя ответственность.
— Двести рублей за детский, — сказал старик. — Взрослый на выходе.
— А если на выходе окажется десять тысяч?
— Тогда вы скажете, что вас не предупредили.
— Вы сейчас предупреждаете?
— Я отвечаю.
Я положил двести рублей на стойку. Старик не пересчитал купюры, а прижал их ладонью и сдвинул под книгу. Металлический аппарат оказался старым билетным компостером. Он повернул боковую ручку, внутри щёлкнул механизм, и из узкой щели выпали две полоски плотной бумаги. Один билет был голубым. На нём стояли дата, детская цена и слово «ВХОД». Второй — серым, без цены и даты. Вместо слова «ВХОД» на нём было напечатано: «ПРЕДЪЯВИТЕЛЬ».
— Здесь ничего не указано, — сказал я.
— Вы указаны.
— Где?
— С этой стороны не видно.
Я перевернул билет. Оборот оставался пустым.
— Вы всегда так разговариваете с посетителями?
— Не со всеми. Большинство ничего не спрашивает. Сфотографируют себя в первом зеркале, посмеются над животом и уходят довольные. Отличный бизнес: показать человеку то, что он и так знает, и взять за это деньги.
Эта мысль была мне близка. В рекламе мы делали примерно то же самое, только использовали красивых людей и не называли помещение лабиринтом. Маша достала самодельный билет.
— А этот считается?
Старик взял бумагу и прочитал надпись. Его лицо изменилось едва заметно: левый угол рта больше не пытался улыбаться. Он провёл ногтем по круглому отверстию, сделанному Тимуром у входа.
— Кто пробил?
— Мальчик на воротах, — ответила Маша. — Он сказал, теперь действителен.
— Он не знал, что делает.
— Значит, недействителен?
— Наоборот. Теперь придётся выполнить.
