— Вы меня спасете! Я не могу дозвониться до Олега. Его что, нет дома?
— Как видите, — пробормотала я.
— Вечно он работает, даже в новогоднюю ночь. Передайте ему и скажите, что я вернусь через семь дней.
— А что передать?
— Вот это, — фыркнула она, вручив мне две сумки. Одну спортивную — полегче, вторую со странной пластиковой ручкой и довольно тяжелую. — С наступающим! — крикнула, уже сбегая в белых сапожках по ступеням и запрыгивая в открытую дверь такси.
— С наступающим, — пробормотала на автомате, чувствуя, как одна из сумок подергивается и из нее раздается детский плач.
Я захлопываю дверь и опускаю взгляд на сумки.
Та, что полегче, падает на пол с глухим шлепком. Вторая… подрагивает. И снова раздаётся тонкий, жалобный плач.
— Только не это, — шепчу я. — Пожалуйста, только не то, о чём я подумала.
Ставлю тяжёлую сумку аккуратно, и до меня наконец доходит, что это не просто «сумка со странной пластиковой ручкой». Это автолюлька. С ручкой. Из люльки доносится писк, усиливающийся с каждой секундой.
— Нет, — шепчу я. — Нет-нет-нет!
Присаживаюсь на корточки, пальцы дрожат. Осторожно поднимаю угол мягкой пелёнки, которой всё было накрыто от снега и чужих глаз.
Под пелёнкой крошечное личико. Красный носик, сморщенный лобик, сжатые кулачки. Настоящий, живой ребёнок.
Мои глаза расширяются от ужаса.
— Ты настоящий? — пискляво спрашиваю сама у себя. — Или это какой-то очень реалистичный пупс?
Тяну палец и осторожно трогаю щечку. Щека тёплая. Мягкая. Малыш вздрагивает, кривит рот и, как назло, начинает ныть громче.
— О боже, — выдыхаю я. — О боже…
Это не кукла. Это ребёнок. Настоящий младенец. И его бросили на меня.
— Нет-нет-нет, мы так не играем! — вскакиваю я на ноги.
Рывком открываю дверь и вылетаю на улицу в одних тонких чулках и платье. Морозный воздух впивается в кожу, снег летит в лицо. В конце улицы уже виднеются задние фонари такси.
— Эй! — кричу так, что, кажется, подпрыгивают крыши в этом проклятом поселке. — Женщина! Вернитесь!
Такси поворачивает за угол и исчезает.
— У тебя тут ребенок! — добавляю я отчаянно, хотя теперь уже кричу просто в белую снежную пустоту.
Ответом мне становится только вой ветра и далёкий хлопок салюта. Точно! Сегодня светлый и счастливый праздник — Новый год! Праздник чудес, волшебства и сюрпризов. “Заберите нафиг все эти сюрпризы! Я не хочу больше волшебства! Мне достаточно мисочки оливье и телевизора!” — кричу мысленно вселенной.
— Прекрасно, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает нервный смешок. — Новый год, говорили они. Волшебная ночь, говорили они.
Я поворачиваюсь к дому, где в окне мерцает нарядная ёлка.
— Олег Пупсик, — шепчу в морозную темноту, — клянусь, когда ты вернёшься, мы с тобой очень серьёзно поговорим.
Я ввалилась обратно в дом, захлопнув бедром дверь и дрожа от холода и капца, что ворвался в мою жизнь.
— Соня? — позвала я, уже морально готовясь все объяснять малышке.
Но нет. Картина, которая предстала передо мной, выбила из колеи окончательно. Соня стояла возле автолюльки, согнувшись пополам, и смешно корчила рожицы.
— Гули! — сказала она тоненьким голоском, наклоняясь ближе. — Гули-гули! А-а-а, вот так!
Малыш прекратил плакать. Теперь он смотрел на девочку огромными тёмными глазами, явно тоже ничего не понимая.
— С-спасибо, — выдавила я, хватаясь за голову. — Я тут… на улицу… и… такси… а ты… ты уже…
— Я умею, — гордо сказала Соня, даже не оборачиваясь. — Он любит, когда я так делаю.
— Кто он? — спросила я осторожно. — Сонь, что это вообще за малыш?
Она подняла на меня удивлённый взгляд.
— Это же Даня!
— Кто?
— Даня, — повторила она так, будто сейчас скажет: «Ты что, глупенькая?». — Мой братик.
Я заморгала.
— Братик… — повторила я. — А-а-а. Твой папа очень плодовитый. И совершенно неразборчивый в половых связях.
В голове пробежали картинки: как к дому подъезжают такси и из них выгружают и выгружают детские люльки.
— Но не братик, — добавила Соня.
Мозг вырубился ровно на секунду.
— Прости. Что?
— Ну, братик, но не совсем, — объяснила она. — Не настоящий.
— Соня, он настоящий, — заверила я. — Живой малыш, — очень медленно начала я. — Я ничего не понимаю.
Она вздохнула и принялась объяснять.
— У меня была новая мама, — сказала девочка. — Саша.
— Так… — протянула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— И у неё с папой должен был родиться малыш. Братик. Даня. Все так говорили.
— Понятно… — нет, ни черта не понятно.
Соня пожала плечами.
— А потом оказалось, что мама Саша была плохая. Она обманула папу. Сильно обманула.
Она ткнула пальцем в люльку:
— Даня вообще не папин.
Я моргнула раз, моргнула два…
— То есть… он…
— Неправильный братик, — вздохнула Соня. — Но он хороший. Просто мама Саша… плохая.
Казалось, у меня остановилось сердце. Такого поворота сюжета я просто не ожидала.
— Сонь, а что папа сделал?
— Папа сказал: «Соня, мы расстаёмся с Сашей навсегда». И Саша ушла. И Даню забрала.
— Но он здесь! — я истерично указала на ребенка пальцем.
Я человек, у которого кактус сдох на подоконнике, а мне доверили двух детей! Двух!
— Соня, — прошептала я с паникой в голосе. — Пожалуйста, скажи, что твой папа скоро вернётся.
Девочка пожала плечами:
— Папа всегда возвращается, когда работа заканчивается.
Я уставилась на Даню, который снова сжал кулачки и тихонько всхлипнул, проверяя мои нервы на прочность.
— Ладно, — произнесла я. — Не будет же он вечно на работе? Правильно?
Соня радостно закивала и протянула маленькую погремушку:
— Давай, подружка. Теперь твоя очередь развлекать Даню. Только его нужно раздеть. Ему, наверное, жарко.
— А может, я лучше позвоню в полицию? — я высказала предположение и загорелась этой идей.
— Зачем? — малышка хлопала голубыми глазками.
— Они приедут и… заберут вас. И меня за компанию. До выяснения личности и логичного вопроса: а с какого перепуга я нахожусь в чужом доме без присутствия хозяев…
Ещё и Пупсик этот поддакнет, что я няней прикинулась. Страшно представить, сколько статей можно навешать на бедную меня.
— Плохая идея, — Соня мотнула головой, озвучивая мои мысли.
Да, мыслями я уже была в камере и цеплялась руками за решетку.
— Лучше пойдем смотреть мультики! — позвала Соня, разворачиваясь и убегая в гостиную, громко топая. — Я покажу Дане снеговика!
Глава 3. Олег
Новый год, мать его.
Трасса почти пустая, только редкие фары навстречу. Щётки скребут по лобовому, снег тут же липнет обратно. Я давлю на газ больше, чем положено, и краем глаза всё равно слежу за спидометром. На стройке с безопасностью не шутят. На дороге тоже.
А в жизни шестнадцатилетних дебилов, которым приспичило запускать фейерверки с высоты двенадцатого этажа, безопасности, очевидно, нет.
— Прижмись. Разъедемся, — проворчал я, обгоняя медленно ползущую легковушку.
Стоило мне выключить телефон хотя бы на час… Хотя бы на один чёртов час. Побыть нормальным человеком. И вот результат. Сторож срывающимся голосом орёт в трубку: «Олег Тимофеевич, у нас тут… мальчишка упал… полиция… скорая…»
Я до сих пор не знаю, жив пацан или нет.
В горле пересохло. Пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. В голове только одно: “Никого не должно было быть на объекте”. Выходной. Новый год. Охрана. Забор. Камеры.
Но подросткам на всё это плевать.
Когда подъезжаю к стройке, мигалки видно ещё с перекрёстка. Красно-синие вспышки отражаются в снегу, в стёклах соседних домов. Машина скорой помощи стоит почти у самого входа, полицейская «буханка» у сторожевого вагончика.
Я прижимаюсь к обочине, глушу двигатель и пару секунд просто сижу, сжимая руль. Вдох. Выдох. Сосредоточься.
Вываливаюсь из машины в сугроб, захлопываю дверь, запах бензина, мороз в лицо.
— Горин! — окликает меня кто-то.
Кивок. Иду, не разбирая лиц. Снег скрипит под ботинками. Боковым зрением замечаю носилки, их как раз загружают в скорую. Маленькое тело под одеялом, лицо бледное, глаза закрыты, маска на лице.
Живой. Уже что-то.
В груди чуть отпускает. Совсем чуть-чуть.
Сторож стоит рядом с полицейскими, шапка в руках, седые волосы мокрые от снега и пота. Вид у него такой, будто он сам только что сорвался с высоты
— Олег Тимофеевич… — голос дрожит. — Я… я минут на пять отлучился, честное слово, в туалет. А они уже… уже там были…
— Потом, Петр Петрович, — отрезаю я. — Сначала факты.
Полицейский в тёплой куртке и меховой шапке смотрит на меня прищуром.
