Ответом мне становится только вой ветра и далёкий хлопок салюта. Точно! Сегодня светлый и счастливый праздник — Новый год! Праздник чудес, волшебства и сюрпризов. “Заберите нафиг все эти сюрпризы! Я не хочу больше волшебства! Мне достаточно мисочки оливье и телевизора!” — кричу мысленно вселенной.
— Прекрасно, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает нервный смешок. — Новый год, говорили они. Волшебная ночь, говорили они.
Я поворачиваюсь к дому, где в окне мерцает нарядная ёлка.
— Олег Пупсик, — шепчу в морозную темноту, — клянусь, когда ты вернёшься, мы с тобой очень серьёзно поговорим.
Я ввалилась обратно в дом, захлопнув бедром дверь и дрожа от холода и капца, что ворвался в мою жизнь.
— Соня? — позвала я, уже морально готовясь все объяснять малышке.
Но нет. Картина, которая предстала передо мной, выбила из колеи окончательно. Соня стояла возле автолюльки, согнувшись пополам, и смешно корчила рожицы.
— Гули! — сказала она тоненьким голоском, наклоняясь ближе. — Гули-гули! А-а-а, вот так!
Малыш прекратил плакать. Теперь он смотрел на девочку огромными тёмными глазами, явно тоже ничего не понимая.
— С-спасибо, — выдавила я, хватаясь за голову. — Я тут… на улицу… и… такси… а ты… ты уже…
— Я умею, — гордо сказала Соня, даже не оборачиваясь. — Он любит, когда я так делаю.
— Кто он? — спросила я осторожно. — Сонь, что это вообще за малыш?
Она подняла на меня удивлённый взгляд.
— Это же Даня!
— Кто?
— Даня, — повторила она так, будто сейчас скажет: «Ты что, глупенькая?». — Мой братик.
Я заморгала.
— Братик… — повторила я. — А-а-а. Твой папа очень плодовитый. И совершенно неразборчивый в половых связях.
В голове пробежали картинки: как к дому подъезжают такси и из них выгружают и выгружают детские люльки.
— Но не братик, — добавила Соня.
Мозг вырубился ровно на секунду.
— Прости. Что?
— Ну, братик, но не совсем, — объяснила она. — Не настоящий.
— Соня, он настоящий, — заверила я. — Живой малыш, — очень медленно начала я. — Я ничего не понимаю.
Она вздохнула и принялась объяснять.
— У меня была новая мама, — сказала девочка. — Саша.
— Так… — протянула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— И у неё с папой должен был родиться малыш. Братик. Даня. Все так говорили.
— Понятно… — нет, ни черта не понятно.
Соня пожала плечами.
— А потом оказалось, что мама Саша была плохая. Она обманула папу. Сильно обманула.
Она ткнула пальцем в люльку:
— Даня вообще не папин.
Я моргнула раз, моргнула два…
— То есть… он…
— Неправильный братик, — вздохнула Соня. — Но он хороший. Просто мама Саша… плохая.
Казалось, у меня остановилось сердце. Такого поворота сюжета я просто не ожидала.
— Сонь, а что папа сделал?
— Папа сказал: «Соня, мы расстаёмся с Сашей навсегда». И Саша ушла. И Даню забрала.
— Но он здесь! — я истерично указала на ребенка пальцем.
Я человек, у которого кактус сдох на подоконнике, а мне доверили двух детей! Двух!
— Соня, — прошептала я с паникой в голосе. — Пожалуйста, скажи, что твой папа скоро вернётся.
Девочка пожала плечами:
— Папа всегда возвращается, когда работа заканчивается.
Я уставилась на Даню, который снова сжал кулачки и тихонько всхлипнул, проверяя мои нервы на прочность.
— Ладно, — произнесла я. — Не будет же он вечно на работе? Правильно?
Соня радостно закивала и протянула маленькую погремушку:
— Давай, подружка. Теперь твоя очередь развлекать Даню. Только его нужно раздеть. Ему, наверное, жарко.
— А может, я лучше позвоню в полицию? — я высказала предположение и загорелась этой идей.
— Зачем? — малышка хлопала голубыми глазками.
— Они приедут и… заберут вас. И меня за компанию. До выяснения личности и логичного вопроса: а с какого перепуга я нахожусь в чужом доме без присутствия хозяев…
Ещё и Пупсик этот поддакнет, что я няней прикинулась. Страшно представить, сколько статей можно навешать на бедную меня.
— Плохая идея, — Соня мотнула головой, озвучивая мои мысли.
Да, мыслями я уже была в камере и цеплялась руками за решетку.
— Лучше пойдем смотреть мультики! — позвала Соня, разворачиваясь и убегая в гостиную, громко топая. — Я покажу Дане снеговика!
Глава 3. Олег
Новый год, мать его.
Трасса почти пустая, только редкие фары навстречу. Щётки скребут по лобовому, снег тут же липнет обратно. Я давлю на газ больше, чем положено, и краем глаза всё равно слежу за спидометром. На стройке с безопасностью не шутят. На дороге тоже.
А в жизни шестнадцатилетних дебилов, которым приспичило запускать фейерверки с высоты двенадцатого этажа, безопасности, очевидно, нет.
— Прижмись. Разъедемся, — проворчал я, обгоняя медленно ползущую легковушку.
Стоило мне выключить телефон хотя бы на час… Хотя бы на один чёртов час. Побыть нормальным человеком. И вот результат. Сторож срывающимся голосом орёт в трубку: «Олег Тимофеевич, у нас тут… мальчишка упал… полиция… скорая…»
Я до сих пор не знаю, жив пацан или нет.
В горле пересохло. Пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. В голове только одно: “Никого не должно было быть на объекте”. Выходной. Новый год. Охрана. Забор. Камеры.
Но подросткам на всё это плевать.
Когда подъезжаю к стройке, мигалки видно ещё с перекрёстка. Красно-синие вспышки отражаются в снегу, в стёклах соседних домов. Машина скорой помощи стоит почти у самого входа, полицейская «буханка» у сторожевого вагончика.
Я прижимаюсь к обочине, глушу двигатель и пару секунд просто сижу, сжимая руль. Вдох. Выдох. Сосредоточься.
Вываливаюсь из машины в сугроб, захлопываю дверь, запах бензина, мороз в лицо.
— Горин! — окликает меня кто-то.
Кивок. Иду, не разбирая лиц. Снег скрипит под ботинками. Боковым зрением замечаю носилки, их как раз загружают в скорую. Маленькое тело под одеялом, лицо бледное, глаза закрыты, маска на лице.
Живой. Уже что-то.
В груди чуть отпускает. Совсем чуть-чуть.
Сторож стоит рядом с полицейскими, шапка в руках, седые волосы мокрые от снега и пота. Вид у него такой, будто он сам только что сорвался с высоты
— Олег Тимофеевич… — голос дрожит. — Я… я минут на пять отлучился, честное слово, в туалет. А они уже… уже там были…
— Потом, Петр Петрович, — отрезаю я. — Сначала факты.
Полицейский в тёплой куртке и меховой шапке смотрит на меня прищуром.
— Вы кто?
— Горин. Руководитель объекта.
Он кивает, протягивает руку.
— Старший лейтенант Куликов. Пройдёмте, Горин. Нам нужно посмотреть ваши камеры.
Охватывает знакомое ощущение: внутри всё стягивается, но снаружи я спокойный, холодный, собранный. Камень. Как меня одна идиотка в своё время обозвала. Смешно, но иногда это даже к месту.
Мы заходим в вагончик. Внутри тепло, пахнет старым деревом и крепким чаем. Монитор, системник, пачка печенья на столе. Петрович шарит по столу, включает экран. Пальцы трясутся.
— Где-то около восьми, — подсказывает ему Куликов. — По времени вызова.
Камера над входом оживает. Чёрно-белая картинка. Пустой двор, ворота, снег.
Перемотка. Быстрые, рваные движения на экране.
Появляется сначала один парень. Шапка, пуховик, рюкзак. Ограничительная лента его вообще не интересует, перелезает через забор так, будто делает это каждый день. Потом ещё один. Девчонка, худенькая, в длинном пуховике. Ещё двое. Смех, толчки, жесты.
— Умники нашлись, — ворчит Петрович. — Я только фонарём туда-сюда — никого. А они, сволочи мелкие, с торца пролезли.
Я ничего не говорю. Глазами фиксирую детали: как легко они обходят заграждения, как уверенно идут по площадке. Охранка у нас нормальная. Забор высокий. Замки. Предупреждающие таблички. Всё по правилам.
Но никакая табличка не остановит шесть идиотов с телефонами и шампанским.
Следующий кадр — уже камера на третьем этаже. Драные бетонные стены, арматура, ночные огни города далеко. Подростки смеются, кто-то машет бутылкой. Один ставит на бетон коробку, явно фейерверки. Другой лезет ближе к краю, вытаскивает телефон, поворачивается к друзьям спиной.
— Селфи, — сухо констатирует Куликов.
У меня челюсть сжимается.
На видео всё происходит быстро и медленно одновременно. Пацан шатается, делает шаг назад. Ещё один. Кто-то кричит, машет руками. Пятка срывается с края. Его корпус заваливается назад. Момент, тишина на экране. И он исчезает из кадра.
Петрович крестится.
Куликов морщится, но взгляд спокойный — явно видит подобное не первый раз.
У меня же внутри всё ухает.
Я молчу. Если сейчас рот открою, неизвестно, что оттуда вылетит.
— Скорая вовремя приехала, — говорит Куликов. — Парень жив. Состояние тяжёлое, но стабильное. Вы, как ответственное лицо, будете нам нужны завтра для протокола.
— Понятно, — выдавливаю. — Охрана, ограждения, инструкции — всё в порядке. Объект закрыт. На территории посторонних быть не должно.
Он смотрит на меня пристально.
— И всё равно они там были.
