— И всё равно, — киваю. — Потому что у каждого дебила есть ноги и нет мозгов.
Мы ещё несколько минут говорим о формальностях: кто, когда, какие подписаны бумаги, где страховка. Я отвечаю автоматически. Голова работает, как отлаженный механизм, пятнадцать лет на стройке не проходят даром.
Но где-то на заднем плане навязчиво крутятся мысли о дочке. Вместе с лицом той девчонки в шубке вспыхивает тревога. Няня...
Когда на объекте становится тихо и Петрович перестает выкуривать сигарету за сигаретой, повторяя, что теперь он точно сядет, сознание начинает отмечать все больше и больше странностей в блондинке, которую я оставил дома наедине с дочерью. Вечернее платье точно не подходило для работы с ребенком. Еще эти туфли на шпильке зимой.
— На сегодня вы свободны, Горин, — говорит Куликов. — Записи камер сохраните.
— Можете не сомневаться, — отвечаю я.
Он пожимает плечами. У каждого своя работа.
Когда выхожу обратно на мороз, мигалки скорой исчезают в снегопаде. Остаётся только наша недостроенная махина.
Хочется домой.
Достаю из кармана телефон. Если поспешу, то успею встретить Новый год с дочерью. Пролистываю несколько сообщений со стандартными поздравлениями, пока взгляд не цепляется за определенное: “Олег Тимофеевич, не смогли дозвониться. Приносим свои извинения, но сегодня агентство не может предоставить вам няню. Счастливого Нового года!” и смайлик с двумя фужерами.
— Что? — вырывается из груди с облаком пара.
А с кем я оставил дочь?!
Холод паники пробирает до костей. Я перечитываю сообщение дважды, хотя и с первого раза всё понятно. “…Агентство не может предоставить вам няню…”
— Охренеть, — выдыхаю я.
Пальцы сами сжимают телефон так, что тот хрустит в ладони. В голове всплывает картинка: короткая шубка, вечернее платье, туфли на шпильке, растерянные глаза.
«Проходите быстрее. Мне нужно ехать».
Сам втянул. Сам оставил. Сам дебил!
— Молодец, Горин, — шиплю себе под нос. — Просто отец года.
Первое, что делаю, тыкаю одеревеневшим пальцем в контакт «Соня». Гудков нет. Сразу короткий писк и мёртвый экран.
Выключен.
— Конечно, — сквозь зубы. — Опять играла в принцесс.
Сколько раз говорил ей: “Телефон не игрушка. Не сажай в ноль. Держи рядом со взрослым”. Когда меня нет, она берёт его играть. Потом кладёт куда-то. Забывает. И в итоге вместо средства связи — кирпич.
Делаю глубокий вдох. Второй. Секунд пять просто стою посреди парковки, чувствуя, как снег забивается за воротник. Надо немедленно ехать домой.
Я уже убираю телефон в карман, как он вздрагивает в пальцах. Незнакомый номер не сулит ничего хорошего. Фантазия уносит к хроникам криминальных новостей города. Вслед за холодной волной меня обдает жаром, по спине течет пот.
Я принимаю звонок, даже не думая.
— Да.
— Привет, Олеж.
— Я занят, — рычу в трубку, узнав голос. Саша! — У меня нет времени…
— Олег, — перебивает она быстро поверх моих слов. — Слушай меня внимательно. У меня ровно минута.
Я стискиваю зубы.
— Ты мне еще ставишь условия?
— Даня у тебя дома, — выпаливает она.
Мир на секунду делает кульбит перед глазами, меня ведет.
— Что?! — не узнаю собственный голос.
— Даня, — повторяет Саша, как будто речь о чем-то ничего не значащем. — Наш… ну, не наш в смысле. Мой сын. Он у тебя дома.
Я закрываю глаза.
— С чего ты взяла, что мой дом — это пункт приёма ненужных матерям детей? — медленно спрашиваю. — Саша, ты где вообще?
На том конце шумно. Гул голосов, объявления. Мужской смех.
— В аэропорту, — отвечает она слишком радостно для человека, который заявляет, что оставила ребёнка у моего дома. — У нас посадка. Я улетаю.
— Куда, мать твою, ты улетаешь?! — не выдерживаю я.
— В Дубай, — чуть ли не мурлычет она. — Олег, не начинай. Это важная поездка. Очень перспективный мужчина, ты понимаешь? Такие шансы нельзя упускать.
Я какое-то время молчу. Потому что, если открою рот, могу разнести все вокруг к чертям.
— Саша, — говорю наконец, выдавливая слова. — Ты хочешь сказать, что притащила к моему дому младенца. Оставила его на крыльце. И уехала в Дубай с перспективным мужиком?
— Не на крыльце! — возмущается она. — Я не сумасшедшая. Я отдала его няне. Всё по-человечески.
Я закрываю глаза ещё крепче. До темных пятен. Не удивлюсь, если это первый признак инсульта.
— Какая няня, Саша?
— Ну та, которую ты нанял! — раздражённо отвечает она. — Вечером. Мне Леночка сказала, что у вас будет няня на новогодних каникулах. Я подъехала, там открыла какая-то девчонка. Симпатичная. Я ей всё объяснила, она взяла сумки. Я сказала, что вернусь через семь дней. Всё. Что ты от меня хочешь?
У меня сжимается челюсть, еще чуть-чуть — и зубы превратятся в крошку.
То есть…
Леночка что-то наплела Саше. Агентство никого не прислало. А эта дура вручила мальчишку первой встречной.
— Я хочу, — произношу я медленно, — чтобы ты объяснила мне, как тебе вообще в голову пришло, что можно оставить Даньку у неизвестной бабы и улететь в другую страну.
— Олег, ты преувеличиваешь, — фыркает она. На заднем плане объявляют посадку, голос по громкой связи зовёт пассажиров. — Она не была “неизвестной”. Она сказала, что няня. И выглядела прилично. Не орёт, не пахнет алкоголем, вменяемая, хорошо одета. Что тебе ещё надо?
— Желательно мозг, — роняю я. — В голове этой няни. И в твоей. Хотя бы по половинке.
Саша раздражённо цокает.
— Олег, ну не начинай! Я вообще-то тебе услугу делаю.
— Услугу? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри взрывается атомная бомба. — Оставляя на меня ребёнка, который даже юридически не мой, за пять минут до посадки в самолет, не предупредив, не спросив, не…
— Олег, у меня нет времени на твои монологи! — обрывает она, голос становится резче. — Куда мне было его девать? В багаж? В приют сдать? Или тащить с собой к мужчине, который вообще-то меня пригласил одну?
У меня перехватывает дыхание.
— Это… ребёнок, Саша. Не собачка.
— Прекрати читать лекции, — холодно отвечает она. — Ты же сам говорил, что привязался к нему. Ты прекрасно о нём заботился, когда мы жили вместе. А теперь у тебя большой дом, няню ты нанял. Вот и проведёте праздник все вместе. Красиво же! Семейный Новый год.
Если бы это было возможно, у меня, наверное, сейчас натурально взорвался мозг.
Как я вообще с ней жил? Как сделал предложение? Как покупал ей цветы, слушал этот звонкий голос и думал, что вот она точно та, с которой я буду счастлив?
Слепой был. Или идиот. Или слепой идиот?!
— Саша, — говорю я тихо. — Ты хоть раз в жизни думала не о себе?
Ответа я не жду, но он всё равно прилетает.
— Олег, мне нужно жить дальше, — устало вздыхает она. — Я не собираюсь сидеть в холоде и одиночестве. У нас с тобой не сложилось, это не моя вина.
— Не в этом сейчас дело! — срываюсь я. — Ты оставила ребёнка.
— С тобой, — подчёркивает она. — А ты точно не чужой. Даня тебя любит. И ты его тоже, не строй из себя мученика.
Где-то объявляют: «Идёт посадка на рейс…»
— Мне пора, — говорит Саша уже радостным тоном. — С наступающим тебя, Олег. Не кипятись. Всё будет хорошо.
— Саша, если с детьми что-то случится… — начинаю я, но слышу только тишину в трубке.
Эта безмозглая отключилась.
Я ещё несколько секунд стою посреди стоянки, телефон в руке, снег мерзко липнет к лицу.
— Это звездец…
Теперь у меня ровно одна задача. Добраться до дома быстрее, чем эта волшебная ночь успеет устроить ещё один сюрприз.
Глава 4. Рита
Если бы кто-нибудь час назад сказал мне, что я встречу Новый год с двумя чужими детьми, я бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска.
Малыш начинает ёрзать в люльке. Лицо краснеет, рот складывается трубочкой, а потом широко открывается, и через секунду помещение наполняет звук, который я бы официально признала сиреной.
— Он опять плачет, — стону я, хватаясь за голову. — Почему он всегда плачет?
— Потому что младенцы не умеют говорить, — пожимает плечами Соня.
Слишком мудрая девочка для своих лет. Слишком.
Даня орёт ещё громче.
— Может… — протягиваю я, пытаясь перекричать этого маленького чертенка. — Он хочет есть?
— Нет, — уверенно отвечает Соня, — если бы он хотел есть, он бы кричал по-другому.
Я промаргиваюсь, раскачивая люльку. Взять малыша на руки — для меня подвиг. Он ведь такой крохотный и изворотливый. Да пока я с него снимала комбинезон, думала, умру от стресса.
— По какому другому?
— Ну, вот так: «Уа-уа-уааа!» — пытаясь изобразить, Соня разводит руки в стороны и почти подпрыгивает.
— Слушай, — вздыхаю, — он одинаково кричит. У меня уже в ушах пульсирует.
Соня думает пару секунд, глядя на Даню, затем авторитетно говорит:
— Он, наверное, обкакался.
— Что?..
— Он всегда так плачет, — объясняет она внятно. — И личико у него такое. И глаза вот такие. И запах потом идёт. Очень сильный.
— П-п-прекрасно, — заикаюсь я. — И что… нам теперь делать?
— Надо понюхать, — уверенно заявляет Соня. — Или посмотреть. Проверить, — вскидывает указательный пальчик вверх.
— Нет!
— Рита, — Соня смотрит на меня, как на безнадёжную ученицу, — без этого никак. Надо понять, какает он или нет.
— Я не буду нюхать ребёнка! — шиплю я. — Я считаю себя очень хорошим человеком, но у всего есть предел. И он начинается в районе грязного подгузника.
— Ладно, — вздыхает Соня, — я сама.
Прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется над люлькой, втягивает носом воздух и делает такое лицо, будто ей одновременно дали съесть лимон и горчицу.
— Точно, — выдыхает она, морщась. — Он обкакался.
