Спиртного на стол не ставили: пост есть пост. Пили горячий чай, узвар и ягодный морс. Песен не играли, посидели спокойно, поговорили о дороге, зиме и весенних работах.
Назар Кондратьевич поднял кружку с чаем.
— Ну, хозяева, живите ладно. Чтобы печь грела, крыша не текла, скотина велась, а дети росли здоровыми.
— И чтобы хозяин со всякой службы домой возвращался, — добавила Пелагея Александровна.
Саша посмотрела на меня.
— Это самое главное.
После трапезы плотники ушли. Олег унес скамьи соседям. Нюрка посадила Маруську обратно в корзину.
— Может, оставишь? — предложил я. — Дом сторожить станет.
— Еще чего. До свадьбы тут никто не живет. Кто ее кормить будет? После свадьбы котенка дам, — пообещала Нюрка. — У Маруськи весной всяко котята будут.
К вечеру мы закрыли ставни. В печи остался только жар. Завтра ее следовало протопить еще раз, немного сильнее.
Я уже собирался проводить Сашу к бабе Серафиме, когда на улице появился Парамон.
— Андрей, Александра Семеновна, вас Глеб Маркелович зовет. Степан Анисимович уже у него.
В правлении Овсянников сидел за столом вместе с крестным. Перед ними лежала бумага, составленная в двух экземплярах.
— Проходите, — сказал атаман. — Разговор насчет выселка Горючкина.
Саша насторожилась.
— А что с ним?
— Ничего худого. Южно-Уссурийской изыскательской партии нужен зимний пост возле реки. Четыре человека останутся там до весеннего ледохода: младший техник, двое рабочих и проводник. Будут мерить толщину льда, отмечать уровень воды, снимать зимний профиль берега и проверять подходы под будущую дорогу и пристань. Выселок стоит как раз там, где нужно.
Саша посмотрела на крестного.
— Вы уже дали добро?
— Нет, — ответил Степан Анисимович. — Дом твой, тебе и решать. Мы только условия обговорили.
Овсянников придвинул бумагу.
— Изыскательская партия платит аренду до весны и отвечает за пожар и порчу. Дрова люди заготавливают сами. Сараем и навесом пользоваться могут, пасечный инвентарь не трогают. Личные вещи вывезешь.
— Сколько предлагают?
Глеб Маркелович назвал сумму: тридцать пять рублей за срок с декабря по июнь.
Плата за пустовавший зимой выселок была справедливой.
— А если изломают что-нибудь?
— Перед заселением составим опись, — сказал крестный. — После их выезда снова все осмотрим. Что повредят — возместят.
Саша прочитала договор медленно, ведя пальцем по строкам.
— Еще колодец, — сказала она. — Если станут им пользоваться, пусть весной сруб проверят и почистят.
— Записывай, — велел Овсянников.
Когда бумагу переписали начисто, Саша поставила подпись.
— Когда они прибудут?
— Через два дня, если дорогу не переметет. Дом надо подготовить.
— Завтра управимся, — сказал я.
Овсянников посмотрел на меня.
— До вечера отпущу. Только оружие возьми. Волки никуда не делись, да и на чужой след у реки вы вчера вышли.
Утром мы выехали на легких санях. Правил я, Саша сидела сзади среди мешков, корзин и свернутой постели. Везли немного крупы, соли и чая, вдруг придется переночевать. Отдельно лежали топор, пешня и лопата.
Мороз за ночь окреп. Лошадиный пар сразу оседал инеем на упряжи. Небо было серым и низким, но снег пока не шел.
— Точно дорогу не заметет? — спросила Саша.
— Ветер слабый, думаю до вечера управимся.
Она усмехнулась:
— У тебя все просто.
— А чего сложного? Протопим, приберем, колодец проверим и обратно.
Примерно через час показался выселок. Курень стоял занесенный снегом, ставни были закрыты. Возле сарая намело высокий сугроб. Я по-быстрому разгреб снег , чтобы можно быдл завести лошадь ее под навес, а Саша открыть дверь и ставни.
Следы разгрома мы уже убрали, дверь починили, испорченные вещи вынесли, но дом все равно помнил случившееся. На одном бревне осталась глубокая зарубка, возле печи темнело пятно, которое так и не удалось отскоблить.
Саша провела ладонью по столу.
— Дедушка зимой здесь почти все время сидел. Плел сети, чинил снасти. А меня заставлял читать вслух, чтобы, говорил, язык не забывала.
— Теперь тут снова люди будут.
— Может, и хорошо. Пустой дом быстрее умирает.
Мы открыли заслонку, проверили трубу и растопили печь. Сначала немного дымило в горницу, но, когда труба прогрелась, тяга выправилась.
Пока дом нагревался, я занялся колодцем за сараем. Тяжелую крышку завалило снегом и прихватило морозом.
Доски примерзли к срубу.
Пришлось отбить лед обухом топора. Крышка подалась. В нескольких саженях внизу была ледяная корка.
— Замерз? — спросила подошедшая Саша.
— Только сверху прихватило, думаю пальца на два-три толщиной.
Я привязал пешню к веревке, разбил лед на куски и вытащил их багорком.
Первое ведро вышло мутным, с деревянной трухой и сором. Второе было чище, но тоже только на хозяйственные нужды. А третье выглядело годным.
— Все равно пить только после кипячения, — решила Саша.
— Само собой.
Чтобы колодец снова не прихватило, мы подправили крышку, закрыли щели паклей и накрыли сверху старой рогожей. Вокруг сруба набросали соломы, а поверх нее снег.
— Когда люди поселятся, будут брать воду каждый день, — сказал я. — Тогда лед не успеет так встать. Главное, крышку закрывать и снег сверху не сгребать: он тепло держит.
— Объясним им, как приедут.
В доме стало совсем тепло. Мы вымели полы, протерли лавки, развесили у печи отсыревшие половики. Из дальней горницы вынесли два тюфяка и выбили их. Для изыскателей приготовили четыре места: два на широких лавках, одно на печи и еще одно на деревянном настиле у стены.
Саша составляла опись:
— Стол один. Лавок три. Скамья одна. Сундук окованный, коромысло, два ведра, несколько глиняных мисок и чашек, чугунок, котелок, лопата, старая пила и топор с треснувшим топорищем.
Потом осмотрели печь, посуду, навес и сарай.
Из сарая я принес охапку дров и сложил у печи, Саша постелила на стол чистую холстину.
К полудню пошел снег.
Сначала редкий и сухой, потом повалил гуще. Поднялся ветер, снежные хвосты потянулись вдоль земли, заметая следы саней.
Я вышел во двор, посмотрел на дорогу и вернулся.
— Надо собираться.
Саша выглянула в окно.
— Сейчас?
— Пока след виден.
Мы погасили огонь в печи и закрыли дом. Я запряг лошадь, вывел сани за ворота и прошел с полверсты.
Дорогу уже заносило. На открытом месте ветер бил поперек, снег летел сплошной пеленой. Лошадь шла тяжело, отворачивала морду и несколько раз сбилась с колеи.
До Лончаково оставалось далеко. Если метель усилится, дорогу между сопками можно было потерять.
Я начал разворачивать сани.
— Не пройдем? — спросила Саша.
— Пройти, может, и пройдем. Только рисковать незачем. Лучше останемся до утра. Если снова волки появятся, вдвоем отбиваться будет непросто, да и снега сколько сама погляди.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Вдвоем?
— Вдвоем. Но, если хочешь, попробуем дотянуть до поста.
— Не хочу. Здесь дом мой родной, дрова и припасы. Не стоит рисковать и ехать в метель только потому, что кто-то может что-то сказать.
— Скажут всяко.
— Ну и пускай.
Я снова поставил лошадь под поветку, дал сена и немного овса, накинул попону на спину. Сани загнал во двор и закрыл ворота.
К сумеркам метель разыгралась по-настоящему. Ветер гудел в трубе, снег шуршал по ставням. А в курене уже было тепло, печь держала жар исправно.
Саша сварила кашу из привезенной крупы с грибами из старых запасов еще дедовских, которые нашла в доме.
Мы сели друг напротив друга.
— Вот и подготовили выселок за один день, — сказал я.
— Почти. Весной крышу сарая надо перекрыть, а вокруг колодца землю подсыпать. Еще печь после зимовщиков осмотрим.
— Сделаем. Только запиши, чтобы не забыть.
— Конечно.
После ужина Саша убрала посуду, а я принес еще дров. Большого огня не разводили. Когда несколько поленьев прогорели, заслонку прикрыли.
Снаружи выл ветер.
— Андрей, — тихо сказала она, когда мы снова сели у печи, — ты правда думаешь, что после свадьбы все изменится?
— А как же.
— Служба никуда не денется. Граница тоже на месте останется. Ты опять станешь уходить. Каждый раз, когда тебя нет, я думаю… — она запнулась. — А вдруг кто-нибудь придет и скажет…
Я пересел ближе и взял ее за руку.
