— Пока не знаю.
Из-за поворота показались трое верховых. Шли осторожно, растянувшись по дороге. Передний держал винтовку поперек седла.
— Стой! Кто едет?
— Громов Андрей! Со мной Александра. Возвращаемся с выселка!
— Андрей? Да чтоб тебя!
Я узнал Гордеева. За ним ехали Моренченко и Клим Лепехин.
Они подошли ближе. Гордеев оглядел нас.
— Живые, значит.
— Как видишь, Семен Афанасьевич.
— А мы вас с рассвета ищем. Глеб Маркелович велел сперва выселок проверить, потом идти по следу. Ночью не выпустил, мол в такую метель только новых пропавших наживем.
Моренченко придвинул папаху на затылок.
— Я говорил, что они в курене заночевали.
Гордеев оглядел сани.
— На выселке все в порядке?
— В порядке. Дом готов, припасы оставили, колодец расчистили. Можно заселять.
— Тогда возвращаемся. В станице нынче суета. Казенный транспорт с приисков пришел.
Разъезд развернулся вместе с нами. Гордеев держался впереди, Моренченко и Лепехин сзади.
Лончаково показалось ближе к полудню. Над крышами поднимался печной дым. На въезде нас остановил караул несмотря на то, что узнали всех. Гордеев назвал пароль и доложил, где нас нашли.
Едва мы въехали на улицу, стало ясно: новость про особый обоз уже разнеслась по всей станице. Возле дворов толпились бабы и мальчишки, старики неторопливо тянулись к площади.
— Ну все, я к Нюрке, — сказала Саша, когда мы поравнялись с ее двором.
— Вечером увидимся.
Она спрыгнула с саней, подхватила узел и корзину. Нюрка уже вышла из калитки встречать.
— Наконец-то! — крикнула она. — Мы уж думали, по весне из сугроба выкапывать вас придется!
— Ну что такое говоришь, Анна Григорьевна.
Саша улыбнулась мне на прощание и скрылась во дворе.
Я отогнал сани на баз к крестному, Сашину кобылу отвел в станичную конюшню и направился к правлению.
На площади стояло шесть тяжелых крытых саней. Низкие короба были окованы по углам, стянуты ремнями и укрыты толстой промасленной рогожей. На запорах висели свинцовые пломбы.
Возле саней стояли конвойные в серых шинелях, с винтовками. Еще двое отгоняли любопытных.
Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.
— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!
— Да мы только посмотреть, дяденька!
— А ну брысь!
У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.
Глеб Маркелович заметил меня.
— Громов! Где тебя носит?
— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.
— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.
Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.
— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.
Мы обменялись приветствиями.
Рубцов выложил на стол кожаную папку.
— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.
Овсянников передал бумаги мне.
— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.
Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.
Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.
После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.
— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.
Рубцов покачал головой.
— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.
— Никто и не собирался.
Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.
Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.
— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.
— Сходится.
— Второй, семьсот сорок шестой.
— Сходится.
На одном ящике пломба оказалась помята. Кошкин сразу напрягся.
— Такую еще при выходе приняли, — сказал Рубцов и указал на отметку в ведомости. — Вот запись. Оттиск читается, проволока не нарушена.
Овсянников проверил и кивнул.
Вернувшись в кабинет, Глеб Маркелович сломал сургуч на отдельном пакете. Внутри лежало предписание оказать транспорту содействие.
— «Выделить не менее шести вооруженных казаков для усиления конвоя на участке Лончаково — Венюково, проверить состояние зимней дороги и ледовых переходов, выставить временный пикет у старой косы…»
Он перевернул лист.
— А вот это уже интереснее. «Впредь до окончания зимнего вывоза ожидать последующих казенных транспортов, о времени выступления коих будет сообщаемо особо».
Крестный присвистнул.
— Стало быть, этот не последний.
— Далеко не последний, — подтвердил Рубцов. — Насколько мне ведомо, зимний вывоз только начинается. Основные партии пойдут после Рождества.
Кошкин посмотрел на карту.
— Нам бы дальше по реке идти. Короче так выйдет.
— Ниже старой косы лед подмывает течением, — ответил крестный. — Позавчера промысловики промоину нашли. Сверху снегом присыпало, а под ним вода. С тяжелыми санями туда лучше не соваться.
— А по карте ледовая дорога именно там.
— Карта на бумаге, река перед вами. Вчера лед держал, сегодня вода подмыла, завтра опять схватится.
Овсянников поднялся.
— Вышлем людей с пешнями и веревками. Пока дорогу не проверят, обоз останется здесь.
Он велел позвать Албазова, Завьялова, Гордеева и Огородника.
Денис Иванович вошел последним, опираясь на посох.
— Звали, Глеб Маркелович?
— Нужен ваш совет по зимним дорогам.
Овсянников развернул карту, положил рядом маршрутное предписание и коротко объяснил в чем дело.
— Таких транспортов зимой будет несколько, — закончил он. — Разово охрану выделить несложно. Но всякий раз собирать людей заново не хотелось бы. Нужен постоянный порядок.
Огородник провел пальцем по карте.
— Откуда принимать станем?
— Со стороны Козловской, — ответил Рубцов. — До Лончаково обоз сопровождает окружная команда. Здесь конвой усиливается, затем транспорт идет до следующего пункта.
— Значит, Лончаково становится местом передачи, — сказал Денис Иванович. — Плохо.
— Почему? — спросил чиновник.
— Всякая передача слабое место. Один отряд уходит, другой принимает. Люди незнакомые, лошадей могут менять, кругом суета. В ней много чего провернуть можно.
Овсянников поднял глаза.
— Что предлагаете?
— Установить порядок, без которого ни одна передача не состоится. Андрей, записывай.
Я приготовил перо.
— О выходе транспорта окружное правление сообщает только атаману. Точное время заранее знают старший встречного разъезда и старший местного конвоя.
Овсянников кивнул.
— Дорогу и лед проверять перед каждым обозом, — продолжил Огородник. — И запасной сухопутный путь иметь. Сегодня река, завтра тракт, послезавтра опять река. По месту смотреть надо.
— Если постоянно менять путь, сами запутаемся, — заметил Кошкин.
— Для того старший на каждом участке один.
Денис Иванович снова ткнул пальцем в карту.
— Передовой разъезд идет впереди обоза. Основной конвой при санях. Сзади еще разъезд, чтобы тыл прикрыть. Не капусту квашеную везете, всякое быть может.
— Пикеты? — спросил Албазов.
— Заранее не ставить. Иначе любой наблюдатель поймет, где пройдет обоз. Перед самым подходом людей вывести. На старой косе секрет, у островка второй, на выходе к распадку третий.
Завьялов кивнул.
