— Саша, так уж у нас жизнь устроена. Мои предки так жили, да и твои по батюшкиной линии тоже.
— Это да, — вздохнула она.
— Но куда бы ни ушел, буду возвращаться к тебе.
Мы сидели рядом, слушая метель. Я чувствовал тепло ее плеча и не хотел шевелиться.
Саша повернулась ко мне.
— Андрей…
Я осторожно коснулся ладонью ее щеки, и она не отстранилась.
До сих пор я целовал ее лишь в лоб или коротко на прощание. Теперь Саша сама подалась навстречу.
Поцелуй вышел долгим, настоящим.
Я обнял ее крепче. Она прижалась ко мне, спрятала лицо у меня на груди. Несколько мгновений мы молчали. Потом Саша тихо сказала:
— До свадьбы нельзя.
— Знаю.
— И пост.
— Угу.
Она не сразу высвободилась из моих рук. На ночь я устроился на лавке в горнице. Саша легла в боковой комнате, в которой жила еще при деле, оставили дверь приоткрытой, чтобы туда шло тепло от печи. Под шум ветра за окном я быстро уснул.
Глава 9. Приказ из Хабаровки
Проснулся я в полной тишине, бушевавшая ночью метель стихла. Поднялся, натянул сапоги и первым делом заглянул в печь. Под золой еще теплились красные угольки. Подкинул лучины, раздул огонь и положил сверху несколько полешек.
В дверях появилась Саша. Поверх платья она накинула дедову кофту, волосы собрала на затылке.
— Здорово ночевал, Андрей.
— Слава Богу. Сама как? Выспалась?
— Выспишься тут, — улыбнулась она. — Всю ночь слушала, как ставни трещат. Боялась, что до утра сорвет их.
За ночь двор замело почти до крыльца. Колея и наши вчерашние следы исчезли. Под навесом стояла наша кобыла. Снег вокруг нее был истоптан, но внутрь поветки много не намело, да и попоной накрыл ее не зря.
— Если бы вчера выехали, к утру только до первого распадка добрались бы, — сказала Саша.
— А могли бы и вовсе никуда не добраться. Зарылись бы в сугроб и ждали разъезда.
После метели мороз усилился, снег под сапогами скрипел. Небо прояснилось, над тайгой занималась бледная зимняя заря.
Кобыла встретила меня недовольным фырканьем. Я убрал из кормушки остатки сена, дал немного овса и напоил теплой водой. Потом расчистил снег перед воротами и вышел проверить дорогу.
Колея угадывалась лишь возле самого выселка. Дальше ветер все сровнял. Благо направление я помнил, да и Саша здешние места знала хорошо.
Когда вернулся в дом, уже пахло кашей. Саша поставила на стол чугунок и две чашки.
— Ешь. В станице, поди, нас уже потеряли.
— Овсянников наверняка разъезд отправил.
— Думаешь?
— Должен. К сроку мы не вернулись, ночью метель была. Только до рассвета людей в такую погоду он бы не погнал.
После завтрака занялись последними делами. Постель для будущих жильцов оставили на широких лавках. У печи приготовили сухую лучину и дрова на первую растопку. Керосиновую лампу и запас керосина я убрал повыше.
Саша еще раз прошлась по дому с описью.
— Теперь можно ехать.
Перед выходом проверили печь, закрыли ставни. Дверь Саша заперла сама и дважды дернула за ручку.
Мы выехали со двора. Саша сидела в санях, придерживая корзину и узел с вещами. Я шел рядом, ведя лошадь под уздцы, пока не выбрались на тракт.
После метели ехать было тяжелее, чем накануне. На открытых местах снег намело высокими грядами, полозья то и дело зарывались в него. Приходилось брать в сторону, туда, где ветер выдул снег до наста.
Солнце поднялось над тайгой, но теплее от этого не стало.
Примерно через час впереди послышался звон упряжи. Я остановил лошадь и снял с плеча берданку.
— Что там? — спросила Саша.
— Пока не знаю.
Из-за поворота показались трое верховых. Шли осторожно, растянувшись по дороге. Передний держал винтовку поперек седла.
— Стой! Кто едет?
— Громов Андрей! Со мной Александра. Возвращаемся с выселка!
— Андрей? Да чтоб тебя!
Я узнал Гордеева. За ним ехали Моренченко и Клим Лепехин.
Они подошли ближе. Гордеев оглядел нас.
— Живые, значит.
— Как видишь, Семен Афанасьевич.
— А мы вас с рассвета ищем. Глеб Маркелович велел сперва выселок проверить, потом идти по следу. Ночью не выпустил, мол в такую метель только новых пропавших наживем.
Моренченко придвинул папаху на затылок.
— Я говорил, что они в курене заночевали.
Гордеев оглядел сани.
— На выселке все в порядке?
— В порядке. Дом готов, припасы оставили, колодец расчистили. Можно заселять.
— Тогда возвращаемся. В станице нынче суета. Казенный транспорт с приисков пришел.
Разъезд развернулся вместе с нами. Гордеев держался впереди, Моренченко и Лепехин сзади.
Лончаково показалось ближе к полудню. Над крышами поднимался печной дым. На въезде нас остановил караул несмотря на то, что узнали всех. Гордеев назвал пароль и доложил, где нас нашли.
Едва мы въехали на улицу, стало ясно: новость про особый обоз уже разнеслась по всей станице. Возле дворов толпились бабы и мальчишки, старики неторопливо тянулись к площади.
— Ну все, я к Нюрке, — сказала Саша, когда мы поравнялись с ее двором.
— Вечером увидимся.
Она спрыгнула с саней, подхватила узел и корзину. Нюрка уже вышла из калитки встречать.
— Наконец-то! — крикнула она. — Мы уж думали, по весне из сугроба выкапывать вас придется!
— Ну что такое говоришь, Анна Григорьевна.
Саша улыбнулась мне на прощание и скрылась во дворе.
Я отогнал сани на баз к крестному, Сашину кобылу отвел в станичную конюшню и направился к правлению.
На площади стояло шесть тяжелых крытых саней. Низкие короба были окованы по углам, стянуты ремнями и укрыты толстой промасленной рогожей. На запорах висели свинцовые пломбы.
Возле саней стояли конвойные в серых шинелях, с винтовками. Еще двое отгоняли любопытных.
Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.
— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!
— Да мы только посмотреть, дяденька!
— А ну брысь!
У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.
Глеб Маркелович заметил меня.
— Громов! Где тебя носит?
— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.
— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.
Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.
— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.
Мы обменялись приветствиями.
Рубцов выложил на стол кожаную папку.
— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.
Овсянников передал бумаги мне.
— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.
Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.
Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.
После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.
— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.
Рубцов покачал головой.
— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.
— Никто и не собирался.
Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.
Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.
— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.
— Сходится.
— Второй, семьсот сорок шестой.
— Сходится.
