Телефон зазвонил через час.
— Елизавета Витальевна, — голос администратора звучал испуганно, — к вам срочно главврач.
Кукушкин ворвался в кабинет с лицом человека, увидевшего привидение.
— Арсеньева! Что вы наделали?!
— Что именно?
— Рогожин звонил! Сказал, что вы оскорбили его и его ребёнка! Назвали его зазнавшимся олигархом! Это правда?!
— Ну... в общем-то... да, — пробормотала я.
— АРСЕНЬЕВА! — заорал Кукушкин. — Вы понимаете, что наделали?! Рогожин — наш самый важный клиент! Он может закрыть клинику одним звонком!
— Но он сам был груб...
— МНЕ ПЛЕВАТЬ, КАК ОН СЕБЯ ВЁЛ! — Кукушкин трясся от ярости. — Вы должны были улыбаться и кивать! А не устраивать скандалы!
— Я не устраивала скандалы! Я просто отказалась от его предложения!
— КАКОГО ЕЩЁ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?!
Я рассказала про предложение работы. Кукушкин слушал, и лицо его становилось всё белее.
— Триста тысяч в месяц, — прошептал он. — И вы отказались? ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ ТРЁХСОТ ТЫСЯЧ В МЕСЯЦ?!
— Но я врач...
— Вы идиотка! — заорал он. — Полная, законченная идиотка! Знаете что? Собирайте вещи! Вы уволены!
— Как уволена?!
— А вот так! За грубость с клиентом и несоответствие занимаемой должности! Марш отсюда! И чтобы духу вашего здесь не было!
Я сидела в опустевшем кабинете и не могла поверить в происходящее. Неужели всё кончено? Неужели из-за одного разговора с Рогожиным я потеряла работу?
А в голове звучал детский голосок: «Мама-доктол, а вы будете по мне скучать?»
Да, Тимочка. Буду скучать. И, кажется, очень сильно.
Глава 3
Два месяца. Шестьдесят дней. Тысяча четыреста сорок часов. Именно столько я провела в поисках работы после того памятного утра, когда гордо отказалась от предложения Рогожина и лишилась работы в клинике.
Сейчас, сидя в своей крохотной квартирке, откуда меня должны были выселить послезавтра, я думала, что та Елизавета была идиоткой редкостной. Принципиальной, гордой, но всё равно идиоткой.
Холодильник смотрел на меня своими пустыми полками с немым укором. В нём жили: одинокая пачка маргарина, три яйца, которые я растягивала уже неделю, и бутылка кетчупа, которую можно было использовать как полноценное блюдо, если сильно постараться.
Мама звонила каждый день. Я продолжала врать, что всё прекрасно, работа замечательная, начальник добрый. А сама считала копейки и размышляла, не пора ли начать продавать органы на чёрном рынке. Почка, например, стоит прилично, и жить с одной, говорят, можно.
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент — когда я лежала на диване лицом вниз и предавалась тихому нытью о несправедливости мироздания.
— Елизавета Витальевна Арсеньева? — спросил незнакомый мужской голос.
— Смотря зачем, — осторожно ответила я. Вдруг коллекторы? Хотя долгов у меня не было — чтобы иметь долги, нужно было иметь деньги, чтобы их занять.
— Звоню из городской больницы номер семь. У нас открылась вакансия педиатра. Ваше резюме...
— Я СОГЛАСНА! — заорала я так громко, что соседи, наверное, подумали, что кого-то убивают. — Когда выходить? Завтра? Сегодня? Прямо сейчас?
— Э-э-э... — растерялся голос. — Нужно сначала пройти собеседование...
— Когда?! Называйте время!
— Послезавтра в девять утра. Но должна предупредить — зарплата небольшая, сорок тысяч на испытательном сроке, график ненормированный...
— ПРЕКРАСНО! ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! БУДУ!
Я повесила трубку и закружилась по комнате, как сумасшедшая. Работа! Наконец-то работа! Пусть зарплата как две стипендии студента-бюджетника, пусть график как у вьючной лошади — но это РАБОТА!
Правда, радость моя померкла, когда я открыла шкаф в поисках приличного костюма на собеседование. Единственный деловой наряд — серая юбка и белая блузка — выглядел так, будто его грызли голодные мыши. А может, и грызли, учитывая состояние моего бюджета последние два месяца.
Телефон зазвонил снова. Я схватила трубку:
— Алло!
— Елизавета Витальевна? — на этот раз голос был знакомым. Слишком знакомым. Кравцов, помощник Рогожина.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Да, — настороженно ответила я.
— Господин Рогожин просит вас приехать. Срочно. Это касается Тимофея.
— Что с ним?! — Несмотря на все обиды, я запаниковала. Малыш... неужели с ним что-то случилось?
— Лучше приедьте. Машина будет через двадцать минут.
— Но я не...
Гудки. Кравцов повесил трубку, не дослушав.
Через двадцать минут я сидела в том же чёрном «Мерседесе» и ехала к особняку Рогожиных. Водитель молчал, как статуя, а я нервно теребила край куртки и представляла все возможные ужасы. Вдруг Тимка заболел? Или упал? Или...
Особняк встретил меня той же холодной роскошью. Кравцов проводил не в кабинет, как в прошлый раз, а прямо в детскую Тимки.
Комната выглядела так, будто в ней взорвалась бомба из игрушек и детских книг. На кровати сидел сам виновник торжества — бледный, с красными глазами, в пижаме с роботами. Рядом стоял Рогожин с лицом человека, который три дня не спал.
— МАМА-ДОКТОЛ! — закричал Тимка, увидев меня. — Вы плавда пливели!
Он сорвался с кровати и бросился ко мне. Я подхватила его, и он обвил меня руками и ногами, как коала.
— Тимочка, что случилось? — спросила я, гладя его по взъерошенным волосам.
— Папа сказал, что вы больше не плидёте, — всхлипнул он. — Что вы нас блосили, потому что я плохой мальчик.
Я посмотрела на Рогожина с таким возмущением, что он отвёл глаза.
— Я не говорил, что ты плохой, — буркнул он. — Я сказал, что доктор Арсеньева не будет больше у нас работать.
— А я спросил почему, и ты сказал, что это из-за меня! — захныкал Тимка.
— Тимофей...
— Ты всегда говолишь, что это из-за меня! И мама улетела из-за меня! Дядя Петя говолил, что если бы не я, мама была бы жива!
Воцарилась мёртвая тишина. Рогожин побледнел так, что стал похож на мраморную статую.
— Кто тебе это сказал? — тихо, страшно тихо спросил он.
— Дядя Петя... мамин брат... я случайно услышал, как он говолил тебе по телефону, что это моя вина...
Рогожин закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его губы. Казалось, ещё секунда — и этот властный, жёсткий человек сломается прямо на моих глазах.
— Тимочка, — осторожно сказала я, — это неправда. Твоя мама погибла в аварии, и это несчастный случай. Ты ни в чём не виноват.
— Но дядя Петя сказал...
— Дядя Петя — дурак, — резко сказал Рогожин. — И больше он сюда не приедет. Никогда.
— Плавда? — с надеждой спросил мальчик.
— Правда.
Тимка прижался ко мне сильнее:
— Мама-доктол, а вы теперь останетесь? Насовсем?
Я посмотрела на Рогожина. Он смотрел на нас — на меня и на своего сына — и в его глазах читалась такая мольба, что сердце ёкнуло.
— Тимка, мне нужно поговорить с папой, — тихо сказала я. — Наедине.
— Но вы не уйдёте?
— Не уйду. Пока.
Мы с Рогожиным спустились в его кабинет. Он налил себе виски, выпил залпом и налил ещё.
— Хотите? — предложил он мне.
— Нет, спасибо. Мне нужна ясная голова.
Он усмехнулся:
— Мне тоже нужна. Но, кажется, уже поздно.
Мы помолчали. Наконец я не выдержала:
— Что вы от меня хотите?
— Я хочу, чтобы вы вернулись. — Он говорил тихо, глядя в стакан. — На любых ваших условиях. Работайте, как считаете нужным. Стройте крепости из подушек, кормите его конфетами на завтрак, пойте песни — что угодно. Только вернитесь.
— Почему?
— Потому что за эти два месяца я перепробовал пятерых нянь, трёх гувернанток и двух домашних врачей. Он всех отверг. Он зовёт только вас. Каждый божий день. «Мама-доктол, мама-доктол», — он передразнил сына, и в голосе прозвучала боль.
— А почему вы сказали ему, что это из-за него?
— Не говорил! — взорвался Рогожин. — Я сказал, что вы решили не работать у нас, и он спросил, почему. Я сказал... я сказал что-то вроде «мы не смогли договориться из-за его воспитания». А он решил, что виноват во всём он.
— Дети всегда так решают, — вздохнула я. — Они думают, что центр вселенной. И если что-то идёт не так, значит, это их вина.
— Я не хотел...
— Но получилось.
Он снова выпил виски.
— Елизавета Витальевна, у меня к вам вопрос.
— Слушаю.
— Сколько вам нужно денег, чтобы вернуться?
Вот тут я взорвалась:
— Вы думаете, дело в деньгах?! Вы действительно считаете, что всё можно купить?!
— А разве нет? — устало спросил он. — В моём мире всё покупается. Люди, отношения, лояльность... Всё имеет цену.
— Ну так вот, господин Рогожин, есть вещи, которые не продаются! Например, уважение! Или право не быть прислугой, которой тыкают носом в расписание!
— Я больше не буду давать расписаний, — быстро сказал он. — Обещаю.
— И не будете орать на меня за каждую построенную крепость?
— Не буду.
