— Мама-доктол тоже кличала, — всхлипнул мальчик. — Теперь все на меня кличат. Значит, я плохой мальчик.
— Нет, солнышко, — я присела рядом с ним. — Ты самый хороший. Это мы, взрослые, ведём себя глупо.
— А почему вы не хотите жить с нами? — спросил он, глядя на меня заплаканными глазами. — Папа купит вам кластивое платье и машину, и вы сможете есть мологенное каждый день.
Я посмотрела на этого трогательного малыша, потом на его отца, который стоял с каменным лицом, и поняла — что бы я ни сказала, всё будет неправильно.
— Тимочка, — осторожно начала я, — понимаешь, у меня есть своя работа, своя жизнь...
— А разве мы не можем быть частью вашей жизни? — тихо спросил он.
Рогожин фыркнул:
— Не можем, Тимка. Доктор Арсеньева считает нас недостаточно... подходящими для неё.
— Я такого не говорила!
— Не говорили, но подразумевали, — холодно отрезал он. — Ну что ж. Ваше право. Тимофей, мы идём.
— Но папа...
— Идём, сказал! Мы больше не будем навязываться доктору Арсеньевой. У неё есть дела поважнее нас.
Он взял сына на руки и направился к двери. Тимка обернулся ко мне через плечо отца:
— Мама-доктол, а вы будете по мне скучать?
— Буду, солнышко, — честно сказала я.
— А если я заболею, вы плилетите меня лечить?
Я хотела ответить «конечно», но Рогожин опередил:
— Доктор Арсеньева очень занята, Тимка. Она не сможет к нам приехать.
— Почему?
— Потому что мы ей не нужны.
И они ушли. Я осталась одна в кабинете, чувствуя себя последней сволочью. Малыш так надеялся, так радовался... А я что? Отвергла их из-за своей гордости?
Но с другой стороны, я же врач! Я не могу превратиться в домашнюю прислугу, пусть и очень дорогую!
Телефон зазвонил через час.
— Елизавета Витальевна, — голос администратора звучал испуганно, — к вам срочно главврач.
Кукушкин ворвался в кабинет с лицом человека, увидевшего привидение.
— Арсеньева! Что вы наделали?!
— Что именно?
— Рогожин звонил! Сказал, что вы оскорбили его и его ребёнка! Назвали его зазнавшимся олигархом! Это правда?!
— Ну... в общем-то... да, — пробормотала я.
— АРСЕНЬЕВА! — заорал Кукушкин. — Вы понимаете, что наделали?! Рогожин — наш самый важный клиент! Он может закрыть клинику одним звонком!
— Но он сам был груб...
— МНЕ ПЛЕВАТЬ, КАК ОН СЕБЯ ВЁЛ! — Кукушкин трясся от ярости. — Вы должны были улыбаться и кивать! А не устраивать скандалы!
— Я не устраивала скандалы! Я просто отказалась от его предложения!
— КАКОГО ЕЩЁ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?!
Я рассказала про предложение работы. Кукушкин слушал, и лицо его становилось всё белее.
— Триста тысяч в месяц, — прошептал он. — И вы отказались? ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ ТРЁХСОТ ТЫСЯЧ В МЕСЯЦ?!
— Но я врач...
— Вы идиотка! — заорал он. — Полная, законченная идиотка! Знаете что? Собирайте вещи! Вы уволены!
— Как уволена?!
— А вот так! За грубость с клиентом и несоответствие занимаемой должности! Марш отсюда! И чтобы духу вашего здесь не было!
Я сидела в опустевшем кабинете и не могла поверить в происходящее. Неужели всё кончено? Неужели из-за одного разговора с Рогожиным я потеряла работу?
А в голове звучал детский голосок: «Мама-доктол, а вы будете по мне скучать?»
Да, Тимочка. Буду скучать. И, кажется, очень сильно.
Глава 3
Два месяца. Шестьдесят дней. Тысяча четыреста сорок часов. Именно столько я провела в поисках работы после того памятного утра, когда гордо отказалась от предложения Рогожина и лишилась работы в клинике.
Сейчас, сидя в своей крохотной квартирке, откуда меня должны были выселить послезавтра, я думала, что та Елизавета была идиоткой редкостной. Принципиальной, гордой, но всё равно идиоткой.
Холодильник смотрел на меня своими пустыми полками с немым укором. В нём жили: одинокая пачка маргарина, три яйца, которые я растягивала уже неделю, и бутылка кетчупа, которую можно было использовать как полноценное блюдо, если сильно постараться.
Мама звонила каждый день. Я продолжала врать, что всё прекрасно, работа замечательная, начальник добрый. А сама считала копейки и размышляла, не пора ли начать продавать органы на чёрном рынке. Почка, например, стоит прилично, и жить с одной, говорят, можно.
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент — когда я лежала на диване лицом вниз и предавалась тихому нытью о несправедливости мироздания.
— Елизавета Витальевна Арсеньева? — спросил незнакомый мужской голос.
— Смотря зачем, — осторожно ответила я. Вдруг коллекторы? Хотя долгов у меня не было — чтобы иметь долги, нужно было иметь деньги, чтобы их занять.
— Звоню из городской больницы номер семь. У нас открылась вакансия педиатра. Ваше резюме...
— Я СОГЛАСНА! — заорала я так громко, что соседи, наверное, подумали, что кого-то убивают. — Когда выходить? Завтра? Сегодня? Прямо сейчас?
— Э-э-э... — растерялся голос. — Нужно сначала пройти собеседование...
— Когда?! Называйте время!
— Послезавтра в девять утра. Но должна предупредить — зарплата небольшая, сорок тысяч на испытательном сроке, график ненормированный...
— ПРЕКРАСНО! ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! БУДУ!
Я повесила трубку и закружилась по комнате, как сумасшедшая. Работа! Наконец-то работа! Пусть зарплата как две стипендии студента-бюджетника, пусть график как у вьючной лошади — но это РАБОТА!
Правда, радость моя померкла, когда я открыла шкаф в поисках приличного костюма на собеседование. Единственный деловой наряд — серая юбка и белая блузка — выглядел так, будто его грызли голодные мыши. А может, и грызли, учитывая состояние моего бюджета последние два месяца.
Телефон зазвонил снова. Я схватила трубку:
— Алло!
— Елизавета Витальевна? — на этот раз голос был знакомым. Слишком знакомым. Кравцов, помощник Рогожина.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Да, — настороженно ответила я.
— Господин Рогожин просит вас приехать. Срочно. Это касается Тимофея.
— Что с ним?! — Несмотря на все обиды, я запаниковала. Малыш... неужели с ним что-то случилось?
— Лучше приедьте. Машина будет через двадцать минут.
— Но я не...
Гудки. Кравцов повесил трубку, не дослушав.
Через двадцать минут я сидела в том же чёрном «Мерседесе» и ехала к особняку Рогожиных. Водитель молчал, как статуя, а я нервно теребила край куртки и представляла все возможные ужасы. Вдруг Тимка заболел? Или упал? Или...
Особняк встретил меня той же холодной роскошью. Кравцов проводил не в кабинет, как в прошлый раз, а прямо в детскую Тимки.
Комната выглядела так, будто в ней взорвалась бомба из игрушек и детских книг. На кровати сидел сам виновник торжества — бледный, с красными глазами, в пижаме с роботами. Рядом стоял Рогожин с лицом человека, который три дня не спал.
— МАМА-ДОКТОЛ! — закричал Тимка, увидев меня. — Вы плавда пливели!
Он сорвался с кровати и бросился ко мне. Я подхватила его, и он обвил меня руками и ногами, как коала.
— Тимочка, что случилось? — спросила я, гладя его по взъерошенным волосам.
— Папа сказал, что вы больше не плидёте, — всхлипнул он. — Что вы нас блосили, потому что я плохой мальчик.
Я посмотрела на Рогожина с таким возмущением, что он отвёл глаза.
— Я не говорил, что ты плохой, — буркнул он. — Я сказал, что доктор Арсеньева не будет больше у нас работать.
— А я спросил почему, и ты сказал, что это из-за меня! — захныкал Тимка.
— Тимофей...
— Ты всегда говолишь, что это из-за меня! И мама улетела из-за меня! Дядя Петя говолил, что если бы не я, мама была бы жива!
Воцарилась мёртвая тишина. Рогожин побледнел так, что стал похож на мраморную статую.
— Кто тебе это сказал? — тихо, страшно тихо спросил он.
— Дядя Петя... мамин брат... я случайно услышал, как он говолил тебе по телефону, что это моя вина...
Рогожин закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его губы. Казалось, ещё секунда — и этот властный, жёсткий человек сломается прямо на моих глазах.
— Тимочка, — осторожно сказала я, — это неправда. Твоя мама погибла в аварии, и это несчастный случай. Ты ни в чём не виноват.
— Но дядя Петя сказал...
— Дядя Петя — дурак, — резко сказал Рогожин. — И больше он сюда не приедет. Никогда.
— Плавда? — с надеждой спросил мальчик.
— Правда.
Тимка прижался ко мне сильнее:
— Мама-доктол, а вы теперь останетесь? Насовсем?
Я посмотрела на Рогожина. Он смотрел на нас — на меня и на своего сына — и в его глазах читалась такая мольба, что сердце ёкнуло.
— Тимка, мне нужно поговорить с папой, — тихо сказала я. — Наедине.
— Но вы не уйдёте?
— Не уйду. Пока.
Мы с Рогожиным спустились в его кабинет. Он налил себе виски, выпил залпом и налил ещё.
— Хотите? — предложил он мне.
