Страница 5 из 7
В любви. Между мужчиной, который меня ненавидит, и женщиной, которую он не любит. Для женщины, которая меня презирает.
Какая любовь может быть в этом аду?
— Вы согласны на такие условия? — спрашивает Каюцкая.
Согласна ли я жить в доме с мужчиной, которого до сих пор люблю, и женщиной, которая разрушила мою жизнь? Согласна ли заниматься сексом с Алексеем ради зачатия ребенка, которого потом отдам? Согласна ли превратиться в живой инкубатор?
Я смотрю на Софию. Моя девочка сидит тихо, выстраивая в уме какие-то только ей понятные узоры. Она не знает, что сейчас решается ее судьба. Что мама готова пойти в ад ради ее будущего.
Знаете, есть решения, которые ломают тебя изнутри. Которые заставляют предать все, во что ты верила, все, что считала священным. Но когда альтернатива — смерть твоего ребенка, предательство становится формой любви.
— Согласна, — говорю я, и мой голос звучит как приговор.
— Отлично, — улыбается Каюцкая. — Тогда приступим к оформлению документов.
Документы. Контракт на продажу собственного тела. Договор, по которому я отказываюсь от права на ребенка, которого выношу.
Алексей встает и подходит к окну. Стоит спиной ко мне, и я вижу напряжение в его плечах. Ему тоже нелегко. Но по другим причинам.
— У меня еще один вопрос, — говорит он, не оборачиваясь. — Как мы будем... как произойдет зачатие?
Как произойдет зачатие. Как он будет входить в меня, думая о другой женщине. Как я буду принимать его в себя, зная, что это всего лишь работа.
— Мы предоставим вам отдельные апартаменты, — отвечает Каюцкая. — Приватность и комфорт гарантированы. Будете встречаться в дни овуляции, до наступления беременности.
До наступления беременности. Сколько раз мне придется лечь под мужчину, которого я когда-то любила? Сколько раз придется притворяться, что это ничего не значит?
— Хорошо, — коротко говорит Алексей.
— Отлично, — Виктория встает, и я вижу, как она дрожит от сдерживаемых эмоций. — Тогда можем подписывать контракт. Когда Анна сможет переехать?
Она произносит мое имя с таким отвращением, словно оно оставляет горький вкус во рту.
Когда я смогу переехать в свою тюрьму. В дом, где буду жить как пленница, вынашивая ребенка для людей, которые меня ненавидят.
— Завтра, — отвечаю я. — Нам нужно собрать вещи.
— Прекрасно, — Каюцкая достает толстую папку с документами. — Контракт стандартный. Компенсация пятьдесят тысяч долларов, медицинское обслуживание, проживание и питание. В случае выкидыша или медицинских противопоказаний — частичная компенсация.
Частичная компенсация в случае выкидыша. Они даже предусмотрели возможность того, что мое тело откажется выполнять свою функцию.
Читаю контракт, и каждый пункт как удар по лицу. "Суррогатная мать обязуется..." "Суррогатная мать не имеет права..." "Суррогатная мать отказывается от всех претензий..."
Суррогатная мать. Даже не по имени. Просто функция. Инкубатор для чужого счастья.
Подписываю документы дрожащей рукой. Каждая буква моего имени — это часть души, которую я продаю.
— Поздравляю, — говорит Каюцкая, когда все формальности завершены. — Добро пожаловать в программу.
Добро пожаловать в ад, хочется ответить мне.
Мы выходим из кабинета, и Алексей оказывается рядом. Идет молча, не глядя на меня. Но я чувствую исходящее от него напряжение.
— Аня, — тихо говорит он, когда мы оказываемся в коридоре.
Аня. Он называет меня так, как раньше. И от этого одного слова у меня сжимается сердце.
— Что? — оборачиваюсь я.
— Ничего, — он качает головой. — Увидимся завтра.
Увидимся завтра. В доме, где я стану живым инкубатором. Где буду заниматься с ним любовью ради зачатия чужого ребенка.
Мы выходим из центра на улицу, и я вдыхаю свежий воздух. Завтра этот воздух будет последним глотком свободы.
София крепко держится за мою руку. Моя девочка, ради которой я готова на все.
— Сонечка, — шепчу я ей, — завтра мы переедем в новый дом. Там будет хорошо, увидишь.
Она не отвечает, но сжимает мою руку крепче.
Знаете, есть жертвы, которые кажутся невозможными, пока не столкнешься с необходимостью их принести. Есть цены, которые кажутся слишком высокими, пока не поймешь, что альтернативы нет.
Завтра я начну платить самую высокую цену в своей жизни.
Ценой за будущее моей дочери станет мое прошлое, настоящее и то, что осталось от моего достоинства.
И я готова заплатить эту цену. Потому что материнская любовь не знает границ.
Даже если эти границы проходят через твое разбитое сердце.
___________
Глава 6
Алексей
Я сижу в машине и не могу завести двигатель. Руки дрожат так, что ключи выскальзывают из пальцев. Меня выворачивает изнутри, мурашки бегут по коже волнами, в горле пересыхает, как в пустыне.
Анна. Черт возьми, это была Анна.
Пять лет я убеждал себя, что забыл ее. Пять лет строил новую жизнь, женился на Виктории, развивал бизнес. Говорил себе, что та светловолосая женщина с серо-голубыми глазами — это прошлое, которое больше не имеет значения.
Ложь. Все это было ложью.
Стоило мне увидеть ее сегодня, и весь мой выстроенный мир рухнул, как карточный домик. Она вошла в кабинет — все такая же красивая, с той же грациозной осанкой гимнастки, с тем же светом в волосах. И я понял: я ничего не забыл. Ничего не преодолел.
Виктория молчит на пассажирском сиденье. Лицо у нее каменное, губы сжаты в тонкую линию. Она узнала Анну, конечно. Как можно не узнать женщину, чью жизнь ты разрушила?
— Алексей, — наконец говорит она, и голос дрожит от ярости. — Объясни мне, какого черта ты выбрал именно ее?
Какого черта? Хороший вопрос. Какого черта я настоял на кандидатуре женщины, которая когда-то была моей женой? Которая до сих пор заставляет мое сердце биться так, что готово выпрыгнуть из груди?
— Это лучшая кандидатка, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Отличные медицинские показатели, уже рожала, нет противопоказаний.
— Не ври мне! — Виктория поворачивается ко мне, и в ее глазах пылает огонь. — Это твоя бывшая жена! Женщина, которую ты когда-то... которую ты...
Она не может произнести слово "любил". Потому что знает правду. Знает, что я никогда ее так не любил. Что наш брак — это сделка, удобная для обеих сторон.
— Которую я выгнал за измену, — жестко заканчиваю я фразу. — Это в прошлом, Виктория. Сейчас она просто контейнер для нашего ребенка.
Контейнер. Я снова называю Анну контейнером, и каждый раз это слово режет меня изнутри. Потому что я помню, какой она была. Помню ее смех, ее нежность, то, как она смотрела на меня, словно я был для нее целым миром.
А теперь она готова стать инкубатором за деньги. Ради своего больного ребенка.
— А девочка? — спрашивает Виктория. — Эта... дефективная девочка будет жить в нашем доме?
Дефективная. Она говорит о ребенке с аутизмом так, словно это бракованный товар.
— Она не дефективная, — огрызаюсь я. — Просто особенная. И да, будет жить с нами. Это условие контракта.
Виктория смотрит на меня с удивлением. Наверное, не ожидала, что я буду защищать чужого ребенка.
Чужого ли?
Мысль пронзает меня, как молния. Девочка выглядит на шесть лет. Анна сказала, что развелись до рождения ребенка. Но когда именно мы развелись?
Пытаюсь вспомнить. Пять лет и восемь месяцев назад. Отец принес те проклятые фотографии, я устроил скандал, выгнал Анну. А через месяц подал на развод.
Если девочке действительно шесть лет, значит, Анна забеременела как раз в то время...
Нет. Не может быть. У Гордеевых не рождаются дефективные дети. Наша кровь чистая, генетика безупречная. А у этой девочки аутизм.
Знаете, есть мысли, которые так страшны, что ты отказываешься их даже рассматривать. Мысль о том, что у тебя может быть ребенок, о котором ты не знал шесть лет, — одна из них.
Особенно если этот ребенок не такой, как ты ожидал.
— Алексей, ты меня слышишь? — голос Виктории возвращает меня к реальности.
— Что?
— Я спрашиваю, как мы будем... как ты будешь с ней... — она не может произнести слова вслух. — Ты понимаешь, что тебе придется заниматься с ней сексом?
Заниматься сексом с Анной. Прикасаться к ее коже, целовать ее губы, входить в нее... Ради зачатия ребенка для другой женщины.
Меня ломит от этой мысли. Кости болят, как при высокой температуре. Представьте, каково это — знать, что скоро ты будешь заниматься любовью с женщиной, которую когда-то обожал, но теперь это будет просто работа. Биологическая функция. Оплодотворение племенной кобылы.
— Справлюсь, — говорю я сухо. — Это всего лишь работа.
Работа. Я пытаюсь убедить себя, что смогу относиться к Анне как к работе. Что смогу войти в нее, не вспоминая, какой страстной она была. Как стонала мое имя, как обнимала меня после, как шептала, что любит.
Ложь. Все это ложь.
— Хорошо, — Виктория откидывается в кресле. — Но я буду контролировать каждый твой шаг. Никаких лишних разговоров с ней, никаких воспоминаний о прошлом. Ты идешь к ней, делаешь свое дело и возвращаешься ко мне.
Делаю свое дело. Она говорит о зачатии ребенка, как о походе в туалет.
— Понял, — отвечаю я.
Заводим машину и едем домой молча. Виктория смотрит в окно, планируя, как обустроить жизнь с суррогатной матерью. А я думаю о том, что завтра Анна переедет в мой дом.
Женщина, которая когда-то была моей женой, будет жить под моей крышей. Спать в гостевом домике, завтракать на моей кухне, гулять по моему саду. И я буду видеть ее каждый день.
Как я это переживу?
Дома иду прямиком в кабинет и наливаю себе тройной виски. Включаю музыку на полную громкость — Linkin Park орет о том, что все рушится, и это как никогда актуально.
Телефон звонит. Отец.
— Алексей, — голос Виктора Алексеевича звучит озабоченно. — Слышал, что вы наконец нашли суррогатную мать. Как она выглядит? Подходящая?
— Вполне, — отвечаю я, делая большой глоток виски.
— А здоровье? Наследственность? Мы же не хотим получить бракованного наследника.
Бракованного наследника. Как он говорит о будущем ребенке, словно о заводском изделии.
— Все в норме, — коротко отвечаю.
— И когда начнете процедуры? Время не ждет, сын. Мне уже семьдесят два, хочу успеть понянчить правнука.
— Скоро, — говорю я. — Завтра она переезжает к нам.
— Отлично! А то я уже начал волноваться, что ты так и останешься без наследника. Ведь Гордеев без продолжения рода — не Гордеев.
После разговора наливаю еще виски. И еще. Пока боль в груди не станет терпимой, а мысли не перестанут метаться, как птицы в клетке.
Виктория заходит в кабинет без стука.
— Алексей, нам нужно поговорить, — говорит она.
— О чем?
— О том, что произойдет, когда она переедет сюда. — Виктория садится напротив. — Я не дура. Я вижу, как ты на нее смотришь.
Как я на нее смотрю? А как должен смотреть мужчина на женщину, которая когда-то была смыслом его жизни, а теперь стала просто арендованным контейнером?
— Не знаю, о чем ты, — отвечаю я.
