Я смотрю в эти глаза и чувствую... нет. Не чувствую. Но что-то происходит. Словно по поверхности стоячего пруда моего сознания прошла рябь.
В её взгляде нет того, что я привык видеть. Нет животного ужаса, который обычно читаю в глазах людей. Нет благоговения перед моей красотой. Нет слепой покорности.
Есть оценка. Изучение. Понимание?
Невозможно. Что может понимать эта человечка?
Но есть и ещё кое-что. Боль. Глубокая, древняя боль, которая не должна помещаться в глазах девушки её лет. Боль, похожая на мою. На ту, что я чувствовал до того, как умер внутри.
Что за чушь? Откуда у избалованной дочки генерала такие глаза?
— Добро пожаловать во дворец лисьих духов, — говорю я, и голос эхом отдаётся от стен. — Моя жена.
Последние два слова звучат как приговор. Для нас обоих.
Она вздрагивает, но не от страха. От чего-то другого. Узнавания? Предчувствия?
Что за игру она ведёт?
— Ваше высочество, — отвечает она, кланяясь. Голос мелодичный, но дрожит. — Я готова... готова следовать вашей воле.
Слова правильные. Покорные. Но в интонации что-то ещё. Решимость? Сила, скрытая за покорностью?
Интересно. Очень интересно.
— Следуйте за мной, — приказываю я.
Мы идём по коридорам дворца, и наши шаги эхом отдаются под сводами. Картины предков смотрят на нас с укором — поколения гордых лисьих правителей, которые никогда не унижались до союза с людьми.
Простите, предки. Но мёртвые не делают политику.
Я слышу её шаги за спиной — мягкие, но уверенные. Слишком уверенные для напуганной невесты. Звук шёлка, звон украшений, но что-то в её походке...
Словно она знает дорогу. Невозможно. Она никогда здесь не была.
Останавливаюсь у её покоев — красивой тюрьмы, которую я приготовил для неё.
— Здесь вы будете жить.
Открываю двери, она заходит внутрь. Комната роскошная: шёлка, золото, драгоценности. Всё, что нужно красивой пленнице.
Она осматривается, и на лице... печаль? Ностальгия?
О чём она грустит? Что вспоминает в месте, где никогда не была?
— Красиво, — говорит она тихо. — Но одиноко.
Слово ударяет в самую больную точку. Одиноко. Да, эта комната одинока. Как и весь дворец. Как и я.
— Одиночество — привилегия сильных, — отвечаю я жёстко. — Привыкайте.
Она поворачивается, и сквозь вуаль я снова вижу эти странные глаза.
— Возможно, — мягко говорит она. — Но даже сильные иногда нуждаются в тепле.
Тепло. Слово, которое я не слышал в применении к себе уже много лет. Когда-то я грелся у огня, под солнцем, в объятиях. Теперь не чувствую ни холода, ни тепла.
А что, если...?
— Вы слишком много говорите, — обрываю я опасную мысль. — Знайте своё место.
— Простите, ваше высочество. — Она кланяется, но голос без раскаяния.
Дерзкая. Или глупая. Или...
Подхожу ближе. Большинство людей инстинктивно отступают от меня — чувствуют хищника, смерть, опасность. Эта стоит неподвижно.
— Снимите вуаль. — Приказ срывается с губ. — Хочу видеть лицо жены.
Её руки поднимаются к голове, пальцы дрожат, но она слушается. Медленно стягивает красную ткань.
И мир останавливается.
Лицо... боги, какое лицо. Красивое, но не классически. В нём есть что-то западное, непривычное для наших земель. Высокие скулы, чуть раскосые глаза, губы, созданные для...
Стоп. Не думай об этом.
Но дело не в красоте. Дело в том, что глядя на это лицо, я чувствую... отголосок. Эхо чего-то давно умершего.
Словно видел её раньше. В снах? В видениях?
— Как вас зовут? — спрашиваю, хотя знаю ответ.
— Ли Яньхуа, ваше высочество.
Имя звучит знакомо. Слишком знакомо для первого раза.
— Яньхуа, — повторяю, пробуя на вкус. — "Огненный цветок". Красивое имя для красивой игрушки.
В её глазах вспыхивает гнев — яркий, живой, настоящий. Но она тут же прячет его.
Огонь. В ней есть огонь. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы его погасить?
— Спасибо, ваше высочество, — говорит она ровно.
— Не благодарите. — Делаю ещё шаг, и теперь между нами дюймы. — Игрушки для того и созданы, чтобы быть красивыми. Пока не сломаются.
Протягиваю руку и касаюсь её щеки поверх перчатки.
И мир взрывается огнём.
Что это? Что происходит?
По руке ударяет молния ощущений. Не боль — я не чувствую боли. Но что-то другое. Тепло? Покалывание? Жизнь?
Двадцать лет мёртвой пустоты, и вдруг — это. Я чувствую её кожу сквозь шёлк перчатки. Чувствую тепло, пульс крови под нежной кожей.
Это невозможно. Я не должен...
Но отдёрнуть руку не могу. Эти ощущения — первые за двадцать лет — завораживают и ужасают.
Она тоже замирает, глаза широко распахнуты. На щеке, где лежит моя ладонь, проступает румянец.
— Что... — шепчу я, и голос срывается. — Что вы со мной делаете?
— Я? — Она качает головой, растерянно. — Ничего. Клянусь, я ничего не делаю.
Но вижу в её глазах то же потрясение. Она тоже почувствовала. Между нами пробежала искра чего-то невозможного.
Магия. Это может быть только магия.
— Какие чары используете? — Хватаю её за плечи обеими руками, и волна ощущений накрывает меня. — Какое колдовство?
— Никакого! — Она пытается вырваться, но я держу крепко. Не могу отпустить. Эти ощущения... они возвращают меня к жизни. — Я не умею колдовать!
— Лжёте! — Притягиваю ближе, изучаю лицо. — Обычные люди не могут... не могут заставить мёртвого чувствовать!
— Мёртвого? — В её голосе... сочувствие? — Вы не мёртвый. Вы...
— Я что? — рычу я. — Что я такое, по-вашему?
— Раненый, — шепчет она, и слёзы блестят в глазах. — Глубоко, смертельно раненый. Но не мёртвый.
Слова ударяют точно в цель. В ту точку, где когда-то было сердце.
— Двадцать лет, — говорю я, и голос ломается. — Двадцать лет я ничего не чувствую. Ни боли, ни удовольствия, ни тепла. Ничего. А вы... одним прикосновением...
— Что? — шепчет она. — Что происходит?
— Я чувствую вас. — Слова вырываются против воли. — Сквозь перчатки, сквозь одежду. Чувствую ваше тепло, вашу жизнь. Впервые за двадцать лет.
Она смотрит на меня, и страха в глазах больше нет. Есть понимание. Сострадание.
— Это должно быть... ужасно, — шепчет она. — Жить и не чувствовать. Как быть живым призраком.
Живой призрак. Точное определение.
— Не смейте меня жалеть! — срываюсь я. — Ваша жалость мне не нужна!
— Это не жалость, — тихо отвечает она. — Это понимание. Потому что я тоже... я тоже знаю, что значит умереть, оставаясь живой.
Что она имеет в виду? Какая может быть у неё боль?
Но смотрю в её глаза и вижу: боль настоящая. Глубокая, как моя.
— Откуда у вас эта боль? — спрашиваю против воли.
Слеза скатывается по её щеке — горячая, солёная, живая.
— Это... долгая история. — Голос дрожит. — Очень печальная история.
У неё есть тайны. Тайны, которые ранят.
Странно, но впервые за много лет я чувствую любопытство к другому человеку.
— Расскажите, — требую я.
— Может быть, когда-нибудь, — отвечает она, вытирая слезу. — Но не сегодня. Сегодня у нас свадьба.
Свадьба. Комедия для придворных, демонстрация политического союза.
— Да, — говорю я, отпуская её. Расстояние помогает думать. — Свадьба. Готовьтесь. Через час пришлю слуг.
Поворачиваюсь к двери, но её голос останавливает:
— Ваше высочество?
— Что?
— Спасибо... за то, что пока не сделали мне больно.
Слово "пока" звучит как предсказание. Мы оба знаем: боль неизбежна. Я не умею быть рядом с живыми, не разрушая их.
Выхожу и закрываю дверь. Прислоняюсь спиной к дереву, закрываю глаза.
Что происходит? Что эта женщина со мной делает?
Поднимаю руки в перчатках — те самые руки, которыми касался её. Кажется, пальцы до сих пор хранят память о тепле.
Двадцать лет пустоты. И вдруг — она.
Человеческая самка, которую я должен презирать. Вместо этого я... что? Нуждаюсь в ней? Боюсь её?
Она опасна. Опаснее армии врагов. Потому что может заставить меня снова чувствовать. А чувства — это слабость.
А слабость в моём мире — смерть.
Но идя по коридору к своим покоям, я знаю: уже поздно. Что-то изменилось в момент нашего прикосновения. Что-то проснулось после долгого сна.
