— Скинь, — говорю я и кладу трубку.
Через тридцать секунд на экране моего ноутбука — ад.
Заголовки. Десятки. Сотни.
«Скандал в прямом эфире: любовницы мужа-олигарха разоблачены во время благотворительного стрима Ольги Раевской».
«Вадим Раевский подарил квартиру за 80 млн любовнице — жена узнала на глазах у 400 000 зрителей».
«Слезы в прямом эфире: как рушится брак миллиардера».
Я читаю.
Медленно.
Лицо — камень. Внутри — тоже камень. Я не чувствую ничего. Ни стыда, ни злости, ни... ничего. Читаю как отчет. Как финансовую сводку с неприятными цифрами.
Фотографии — мои. Я и Кристина в «Пушкине». Я и Алина у входа в «Арарат Парк». Скриншоты переписки... я прищуриваюсь. Кто? Кто слил? Переписка с Кристиной — личная, из Телеграма. Значит, либо она сама, либо кто-то получил доступ к ее телефону. Либо...
Неважно. Сейчас неважно. Сейчас важно — масштаб.
Я открываю аналитику. За двенадцать часов — четырнадцать миллионов упоминаний в социальных сетях. Хэштег #РаевскийИзменщик — в тренде. Хэштег #ОляДержись — в тренде. Мемы. Нарезки из ее стрима — ее лицо крупным планом в тот момент, когда она увидела чат. Триста тысяч репостов.
Я смотрю на это лицо.
На ее лицо.
Замедляю видео. Кадр за кадром.
Вот она улыбается — дежурно, привычно. Вот опускает глаза на монитор. Вот — секунда. Одна секунда. Ее зрачки расширяются. Губы размыкаются на миллиметр. Ноздри вздрагивают. И потом — маска. Моментально. Как щелчок. Она закрывается так быстро, что если моргнуть — пропустишь.
Но я не моргнул.
Я вижу.
Вижу эту секунду. Между ударом и болью. Между «до» и «после». Между тем, что она знала и чего не знала.
Профессионально, Ольга. Я бы даже сказал — впечатляет.
Закрываю ноутбук.
Набираю Диму:
— Юристов ко мне. Через час. Пресс-службу — через два. И свяжись с площадкой, на которой шел стрим. Я хочу знать, кто модерировал чат и почему не отсекли контент.
— Понял. И еще, Вадим Сергеевич... Ольга Андреевна не отвечает на звонки. Ни мне, ни Светлане из пресс-службы. Ее телефон выключен с вечера.
Пауза.
Я кладу трубку. Откидываюсь в кресле. Потолок надо мной — белый, идеальный, без единой трещины. Как моя жизнь. Которую кто-то только что вскрыл — тупо, грубо, публично — и вытряхнул наружу грязное белье.
Не мое грязное белье. Мое — чистое. Я ничего не обещал Ольге. Ничего. Мы не заключали контракт на верность. Мы вообще не заключали ничего, кроме бумажного брака, подписанного в ЗАГСе Хамовников три года назад. Она знала, за кого выходит. Знала условия. Знала правила.
Или думала, что знает.
Я встаю. Подхожу к окну. Москва внизу живет своей жизнью — пробки, люди, деньги, суета. Мне тридцать три года. У меня строительный холдинг с оборотом в сорок миллиардов рублей. Три тысячи сотрудников. Проекты в четырех регионах. Квартира в Хамовниках, дом в Барвихе, апартаменты в Дубае и вилла в Черногории, о которой не знает налоговая.
И жена, которая выключила телефон.
Меня это не должно волновать.
Меня это не волнует.
Совсем.
Абсолютно.
...Тогда почему я стою у окна и смотрю на город, а вижу — ее глаза? Вот эту секунду — между ударом и болью?
К черту.
День проходит в совещаниях. Юристы советуют молчать. Пресс-служба готовит заявление — сухое, выверенное: «Мы не комментируем слухи о личной жизни. Вадим и Ольга Раевские благодарят всех за участие в благотворительном марафоне и просят уважать их частную жизнь». Стандарт.
Я подписываю. Не читая. Какая разница.
В шесть вечера звонит отец.
Я знал, что позвонит. Сергей Павлович Раевский — человек, который построил эту империю голыми руками. Который вырастил меня по своему образу и подобию. Который продал мне свою невесту, как продают участок земли — потому что её отец задолжал нашей семье достаточно, чтобы мы могли требовать все что угодно. И мы потребовали — Ольгу.
— Вадим, — голос отца ровный. Тот самый голос, которым он говорил мне про поводок и привязанность. — Ты видел?
— Видел.
— Акции упали на три процента.
— Отскочат.
— Это не про акции, Вадим. Это про лицо. Про семью. Ты можешь трахать кого хочешь. Но когда это оказывается в интернете на глазах у полумиллиона людей — это уже не личная жизнь. Это ущерб. Где Ольга?
— Не знаю.
Пауза. Длинная. Я слышу его дыхание — тяжелое, сиплое. Ему шестьдесят восемь. Два инфаркта. Но хватка — как у бульдога. Мертвая.
— Найди. Верни. Сделай красивую картинку. Совместное фото, интервью, что угодно. У тебя неделя.
— Она не собака, чтобы ее возвращать.
Я сказал это — и сам удивился. Зачем? Зачем я это сказал? Я никогда не спорю с отцом. Не вижу смысла. Он прав. Он всегда прав. Или, точнее — его правота не имеет значения. Имеет значение только его воля.
— Нет, — говорит он медленно, — она не собака. Она — твоя жена. Что гораздо ценнее. Собаку можно заменить. Жену в нашей ситуации — нет. Не сейчас. Не после этого скандала. Найди ее, Вадим. И реши проблему.
Он кладет трубку.
Я стою посреди кабинета и чувствую... что?
Раздражение. Да. Раздражение. Это я умею идентифицировать. Это понятная эмоция. Кто-то нарушил порядок. Кто-то влез в мое пространство. Кто-то... она. Она выключила телефон. Она — не ответила. Мне. Мне — Вадиму Раевскому. Мне не отвечают. Мне — отвечают всегда.
Еду домой.
Квартира в Хамовниках встречает меня тишиной. Я люблю тишину, помните? Я в ней живу. Но сегодня...
Сегодня тишина другая.
Пустая.
Я не сразу понимаю — почему. Вхожу в холл. Ботинки на полке — мои. Пальто на вешалке — мое. Зонт в стойке — мой. Все — мое. Только мое.
Ее туфель нет.
Ее бежевого тренча — нет.
Ее дурацкого складного зонта с подсолнухами — нет.
Я иду по коридору. Гостиная — без изменений. Кухня — без изменений. Домработница приготовила ужин. Все как обычно.
Я открываю дверь в ее комнату.
Пусто.
Не в том смысле, что мебели нет. Мебель на месте. Кровать заправлена. Тумбочка. Лампа. Кресло у окна, в котором она читала по вечерам.
Но — пусто.
Ее вещей нет. Ни одежды в шкафу. Ни книг на полке. Ни крема на тумбочке. Ни запаха — ее запаха — ландышей и чего-то теплого, домашнего, чего-то, что я никогда не пытался определить, потому что — зачем?
На кровати — листок бумаги. Белый. Ее почерк — мелкий, ровный, с наклоном вправо.
Два слова.
«Не ищи.»
Я стою с этим листком в руках. Стою долго. Минуту. Две. Может, пять.
И внутри поднимается волна.
Не боли. Нет. Я не чувствую боли. Я не умею чувствовать боль — меня этому не учили. Меня учили другому. Контролю. Власти. Силе.
Ярость.
Вот что это.
Тихая, черная, густая — как нефть. Она заполняет меня изнутри — от позвоночника к ребрам, от ребер к горлу. Заливает каждую клетку. Каждый нерв. Каждую мысль.
Она ушла.
Она. Ушла. От меня.
Никто не уходит от Вадима Раевского. Никто. Никогда. Я решаю, когда и кто уходит. Я — а не они. Это мое право. Мое единственное, неприкосновенное, абсолютное право.
Она не могла уйти. Она не имела права уйти. Она — моя. Моя жена. Моя фамилия. Моя собственность.
Я сминаю листок в кулаке.
«Не ищи.»
Два слова. Два смешных, наивных, самонадеянных слова. Ты правда думаешь, Ольга, что можешь уйти? Что можешь исчезнуть? От меня? Я нахожу людей, которые прячутся профессионально. Которые меняют имена и страны. Которые стирают себя из баз данных. Я их нахожу — потому что у меня есть деньги, связи и терпение. А ты — девочка из обанкротившейся семьи, без денег, без связей, без опыта жизни за пределами моей тени.
Ты не уйдешь.
Я не позволю.
Я достаю телефон. Набираю Диму:
— Найди мне лучшее детективное агентство в Москве. Не из тех, что ищут неверных мужей. Из тех, что ищут людей. Серьезных людей. Мне нужны лучшие.
— Когда?
— Вчера.
Кладу трубку.
Стою в ее пустой комнате. В комнате, где она прожила три года — через стену от меня. Три года. Тысяча дней. Тысяча ночей, когда она была здесь — в десяти шагах — а я не заходил. Не стучал. Не спрашивал, как дела. Не спрашивал — ничего.
Зачем мне было спрашивать?
Она — жена. Функция. Строчка в контракте. Красивое лицо на фотографиях для прессы. Хозяйка дома, в котором я не живу — а ночую. Женщина, которую мне выбрал отец, как выбирают обои: чтобы подходили к интерьеру.
Я никогда ей ничего не обещал. Ни любви, ни верности, ни внимания. Я был честен — жестоко, бесчеловечно честен. Я сказал ей в первый день: «Ты свободна делать что хочешь, Ольга. Не мешай мне — и я не буду мешать тебе». Это был наш договор. Негласный, неписаный, но — договор.
Она кивнула тогда.
Молча.
С сухими глазами.
И я подумал: справится. Или сломается. Мне все равно.
...Мне все равно.
