— Да, Зарему. Хорошая девочка, мама ее рекомендует. Пусть поможет тебе.
Помочь мне. Он думает, что няня поможет мне, а не будет шпионить за мной для его матери.
— Джамал, — начала я и запнулась. Как спросить о том, о чем страшно даже подумать?
— Что?
— Ничего. Просто... я люблю тебя.
Пауза. Слишком долгая пауза.
— И я тебя люблю, — сказал он наконец, но слова прозвучали как извинение, а не как признание.
Когда он приехал вечером, я уже приняла решение. Если он хочет играть в игры, я тоже буду играть. Но по своим правилам.
— Как дела у Кристины? — спросила я за ужином, наблюдая, как он давится супом.
— У кого? — Но глаза выдавали его. Страх. Растерянность.
— У Кристины. Которая звонила утром. Которая беспокоится о своих девочках.
Джамал медленно опустил ложку. Посмотрел на мать, которая замерла с куском хлеба в руке.
— Оксана...
— Не надо, — перебила я. — Не надо врать. Двадцать лет вранья хватит.
— Откуда ты...
— Неважно. Важно другое. — Я встала из-за стола, и мне показалось, что я вырастаю на несколько сантиметров. — У нас есть сын. Тимур. И если ты хочешь, чтобы он рос в этом доме, ты сделаешь выбор. Либо она, либо мы.
— Оксана, ты не понимаешь...
— Понимаю. Прекрасно понимаю. — Голос у меня стал твердым, как камень. — У тебя есть неделя подумать.
Я развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь. За спиной слышала шепот Айгюн, ее яростное шипение на родном языке.
В детской Тимур спал, раскинув крохотные ручки. Я села рядом с его кроваткой и тихо заплакала. Не от отчаяния — от ярости. На него, на себя, на эти двадцать лет самообмана.
Завтра придет няня. Завтра начнется новый этап войны. Но сегодня, этой ночью, я просто буду матерью. Буду сидеть рядом со своим сыном и планировать, как защитить его от этого мира лжи и предательства.
Потому что теперь я знала правду. И правда, какой бы болезненной она ни была, всегда лучше самой красивой лжи.
Глава 4
Я сидела в кресле у окна, держа на руках спящего Тимура, и смотрела, как за стеклом кружит первый ноябрьский снег. Малыш был таким теплым, таким настоящим — единственной реальностью в моем все более запутанном мире. Уже неделю я чувствовала себя странно: постоянная сонливость, головокружение, какая-то ватная слабость в теле. Врач говорил, что это нормально после родов, но что-то внутри меня противилось этому объяснению.
— Дочка, ты опять дремлешь с ребенком на руках? — голос Айгюн заставил меня вздрогнуть. Свекровь стояла в дверях детской, и в ее янтарных глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать. — Это опасно. Ты можешь уронить моего внука.
— Я не сплю, — солгала я, хотя веки действительно слипались. — Просто устала.
— Конечно устала. Тебе нужна помощь, — Айгюн подошла ближе, и я инстинктивно прижала сына к груди. — Почему ты не принимаешь помощь. Зарема — хорошая девочка, моя дальняя родственница. Очень ответственная.
— Нам не нужна няня, — я попыталась вложить в голос твердость. — Я справляюсь.
Свекровь цокнула языком — этот звук всегда действовал мне на нервы.
— Справляешься? Посмотри на себя. Волосы грязные, под глазами синяки, молока толком нет — ребенок худеет. Нет, решено. Завтра приведу Зарему. Я больше не стану слушать сына и тебя и откладывать это важное решение.
Я хотела возразить, но Тимур зашевелился во сне, и все мое внимание переключилось на него. Когда я снова подняла взгляд, свекровь уже исчезла. Только запах ее тяжелых духов еще витал в воздухе.
В тот вечер Джамал пришел домой поздно. Я услышала звук его ключей и голоса в прихожей — он о чем-то разговаривал по телефону. Голос был тихий, интимный, и мое сердце сжалось от знакомой боли. Неделя еще не прошла и о своем решении он мне не сказал…Что я могла сделать? Уйти? Он бы не отдал мне сына. Джамал влиятельный человек, а я никто.
— Не могу сейчас говорить, — долетели до меня его слова. — Дома... Да, понимаю... Завтра обязательно увидимся.
Когда он поднялся в спальню, я делала вид, что сплю. Джамал тихо разделся и лег рядом, но я чувствовала его напряжение. Он долго ворочался, потом встал и прошел в детскую. Я слышала, как он долго стоял у кроватки сына, что-то шептал ему.
— Расти большим, малыш. Будь сильным, как папа.
В его голосе звучала такая нежность, что на глаза навернулись слезы. Почему он может любить ребенка, но не может любить только меня? Почему рождение Тимура не остановило его? Почему я все еще чувствую себя одинокой в собственном доме?
Утром в дом пришла Зарема — невзрачная женщина лет тридцати пяти с мышиными волосами и водянистыми глазами. Она говорила тихо, держалась скромно, но что-то в ней настораживало. Может быть, то, как она смотрела на меня — изучающе, оценивающе.
— Зарема работала няней в очень хороших семьях, — представила ее Айгюн. — У нее прекрасные рекомендации. Правда, дочка?
Зарема кивнула, не поднимая глаз.
— Я очень люблю детей. Буду заботиться о малыше, как о своем.
— Видишь? — свекровь посмотрела на меня торжествующе. — Теперь ты сможешь отдыхать. А то совсем замучилась, бедная. Вон какая бледная стала.
Я не хотела няню. Каждая клеточка моего тела противилась чужому присутствию рядом с сыном. Но Джамал уже согласился, уже заплатил вперед за месяц. А спорить с ним у меня не было сил — эта странная слабость с каждым днем становилась все сильнее.
Зарема оказалась действительно тихой и незаметной. Она появлялась утром, как призрак, и исчезала вечером. Тимур не плакал с ней, спал спокойно, ел по расписанию. Казалось бы, все прекрасно. Но почему тогда у меня было такое чувство, что за мной наблюдают?
— Оксаночка, — как-то вечером заглянула ко мне Айгюн с подносом. — Принесла тебе чаю. Травяного, успокоительного. Совсем измоталась, бедная.
Чай был ароматный, с запахом мяты и чабреца. Я выпила его с благодарностью — последние дни мучила бессонница. Странно, днем я едва держалась на ногах от сонливости, а ночью лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку из детской.
Но после чая сон приходил мгновенно, глубокий и тяжелый. Я проваливалась в него, как в колодец, и не слышала ничего до самого утра. Даже Тимура не слышала, хотя раньше просыпалась от его малейшего всхлипа.
— Как хорошо ты спала, дочка, — утром говорила свекровь, заглядывая в спальню. — Даже не проснулась, когда малыш плакал. Хорошо, что у нас есть Зарема.
— Тимур плакал? — я садилась в постели, чувствуя себя разбитой. — Почему ты меня не разбудила?
— Зачем? Зарема прекрасно справилась. Покормила его смесью, поиграла. Ты же так устала.
Что-то было не так. Материнский инстинкт кричал во мне, но голова была такая тяжелая, мысли расползались, как туман. Я пыталась сосредоточиться, понять, что происходит, но слова свекрови обволакивали меня, как мед.
— Не думай ни о чем, отдыхай. Мы о тебе заботимся.
А потом началось…
Джамал стал приходить домой мрачный, избегал моего взгляда. За ужином молчал, только коротко отвечал на вопросы. А однажды я застала его в кабинете за просмотром каких-то снимков на телефоне. Увидев меня, он быстро убрал трубку.
— Что это было? — спросила я.
— Рабочие вопросы, — отрезал он.
Но выражение его лица говорило о другом. В его глазах я увидела что-то страшное — сомнение. Сомнение во мне.
Я начала замечать мелочи. Айгюн слишком часто заглядывала в детскую, когда думала, что я не вижу. Зарема вела себя странно — иногда я ловила ее взгляд на себе, изучающий и настороженный. А по вечерам, после того травяного чая, я проваливалась в такой глубокий сон, что не помнила ничего до утра.
— Мам, может, не нужно давать мне этот чай? — попробовала я как-то возразить. — От него я слишком крепко сплю. Вдруг Тимур...
— Что — Тимур? — голос свекрови стал холодным. — Что может случиться с ребенком от того, что его мать наконец-то нормально выспится? Или ты считаешь, что мы не сможем о нем позаботиться?
— Нет, просто...
— Просто что? — Айгюн придвинулась ближе, и я почувствовала запах ее тяжелых духов. — Ты не доверяешь нам? Не доверяешь мне, бабушке ребенка?
В ее голосе звучала такая боль, такой упрек, что мне стало стыдно. Может быть, я действительно параноила? Может быть, послеродовая депрессия заставляла меня видеть угрозы там, где их нет?
Но я все еще помнила, как ядовито она сказала мне про Кристину…Эта женщина меня ненавидит и готова принять другую. Но я не отдам своего сына и свою семью.
— Извини, — прошептала я. — Просто у меня нервы на пределе.
— Конечно, дочка. Поэтому и нужно лечиться. Пей чай, отдыхай. Мы обо всем позаботимся.
И я продолжала пить этот чай. Продолжала проваливаться в беспамятный сон. А наутро Джамал смотрел на меня все более холодно.
Однажды вечером он не выдержал.
— Оксана, нам нужно поговорить, — сказал он, когда я укладывала Тимура спать.
Что-то в его тоне заставило меня похолодеть.
— О чем?
— О тебе. О том, как ты ведешь себя с ребенком.
— Что? — я не поверила своим ушам. — Что ты имеешь в виду?
Джамал достал телефон, включил камеру. На экране я увидела себя — спящую в кресле с Тимуром на руках. Ребенок лежал в опасной позе, мог упасть.
— Где ты это взял? — прошептала я.
— Мама показала. Она беспокоится за сына, фотографирует такие моменты. Смотри дальше.
Следующий снимок: я сплю на диване, а Тимур лежит рядом, без присмотра. Еще один: детская комната в беспорядке, бутылочки не помыты, игрушки валяются на полу.
— Я не помню этого, — слабо сказала я. — Я не могла...
— Не могла что? Заснуть? Забыть покормить ребенка? Оставить его без присмотра?
Каждое слово било, как пощечина. Я смотрела на фотографии и не узнавала себя. Это не я. Я никогда не стала бы так небрежно обращаться с сыном.
— Джамал, это не то, что ты думаешь, — попыталась объясниться я. — Что-то происходит со мной. Я постоянно хочу спать, не могу сосредоточиться...
— А что происходит? — его голос стал жестким. — Ты пьешь? Принимаешь что-то?
— Нет! — я была в ужасе от этого предположения. — Как ты можешь так думать?
— А как я должен думать? Двадцать лет ты не могла забеременеть, а теперь, когда родила, ведешь себя как... как безответственная мать.
— Я не безответственная! — крикнула я, и Тимур испуганно заплакал в кроватке. — Я люблю его больше жизни!
— Тогда докажи это. Веди себя как нормальная мать.
Он ушел, хлопнув дверью. Я осталась одна с плачущим сыном и фотографиями, которые разрывали мое сердце. Это была не я. Не могла быть я.
Но сомнения уже поселились в душе. А если это правда? А если что-то не так с моей психикой? А если я действительно опасна для собственного ребенка?
Я взяла Тимура на руки, прижала к груди.
— Прости меня, малыш, — прошептала сквозь слезы. — Мама никогда не причинит тебе вреда. Никогда.
Но слова звучали пусто в ночной тишине. А где-то в глубине дома тихо переговаривались два голоса — Айгюн и Зарема. Они что-то планировали, что-то готовили.
И я поняла — это только начало. Паутина, которая оплетала меня, становилась все крепче. А я не знала, как из нее выбраться, не зная даже, что я в ней запутана.
Чай, который принесла мне свекровь в ту ночь, показался особенно ароматным. Я выпила его до дна, чувствуя, как тяжелеют веки. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в беспамятство, — силуэт Айгюн в дверях и ее тихие слова:
— Спи, дочка. Мы обо всем позаботимся.
А утром меня ждали новые фотографии. И новые сомнения Джамала. И новые обвинения в том, что я плохая мать.
Паутина сжималась вокруг меня все туже.
Глава 5
