— Вернулась, но скажи, денег-то сколько-то надо?
— Да Бог вас упасти, нет, не обижайте, от чистого сердца.
— Тогда мне ещё для рассады надо земли несколько вёдер накопать, чтобы успели прогреться. И какую-то посуду.
— Ящики цветочные есть, старьё, но крепкие колоды. На чердаке-то лежат, может, и хватит вам для развлеченья…
Он ещё помялся на кухне, прикинул, что дров пока хватит, и вышел.
Теперь настал мой черёд обедать. В столовую решила не тащиться с подносом, перед кем тут чиниться, сама сварила, сама съела, сама посуду помыла…
Налила себе щей, отрезала тонкий кусок хлеба, на него тоненький шматок сала и с великим удовольствием села за стол. Первая же ложка наваристых, в меру кислых и едва солоноватых щей, превзошла все мои ожидания. В городской квартире такие щи никогда не получатся, не хватает того самого аромата русской печи.
— Вера Степановна…
На пороге кухни появился голодный, но не Васька кот, тот уже сала нажрался от пуза и умчался по мартовским делам. Нет, передо мной возник дядя Фёдор и с таким голодным видом…
— Я вас очень внимательно слушаю.
А сама очередную ложечку, да с гущей отправляю в рот и улыбаюсь. Авось за щи продастся и уступит мне имение.
— Могу я?
Он снова замялся. Вот подкалывать у него не ржавеет, а попросить тарелку щей гордыня не позволяет.
— Вы всё можете…
— И всё же, сделайте одолжение…
Недосказанность, ах как ему трудно-то, улыбаюсь, чувствую, как играют на щеках мои задорные ямочки.
— Вы хотите щей? Вам здесь подать? Мы же уже выяснили, что я не кухарка у вас, по крайней мере, пока все вопросы не утрясутся. Но так и быть, в тарелку вам налью, погуще или пожиже?
Пришлось встать из-за стола, и как-то так само получилось вильнуть бёдрами, очень уж по-женски завлекательно.
— Погуще, если вас не затруднит.
Наливаю в большую и глубокую тарелку щей, ставлю на стол и начинаю резать хлеб.
— Не думал, что вы атеистка…
Замираю с ножом и хлебом, смотрю на него, смотрю на тарелку, в которой на поверхности плавают кусочки сала и мяса…
Пост! Как же я забыла, что весной самый строгий пост?
— Я? Ну, грешна. Забыла. Если вам религия не позволяет, можете взять хлеб и кипяток, — моя совесть позволила ёрничать, раз уж мы поняли, что моя набожность оставляет желать лучшего, то я решила гнуть свою линию. Мефодий вообще ничего не сказал, съел и довольный пошёл работать.
— Я не настолько воцерковленный, чтобы отказываться от вкусной стряпни, и если уж говорить серьёзно, уж лучше такой грех замаливать, чем совершить смертный и не раскаяться.
Делаю серьёзную физиономию и киваю.
— Абсолютно с вами согласна. Быть ханжой куда более грешный грех, нежели не дать салу заветреться и прогоркнуть.
— Воистину!
Он впервые улыбнулся, а ему очень идёт улыбка. Однако наш лёгкий еретический флирт смутил и его, и меня. Как дети малые, ей-богу. Дядя Фёдор забрал свою тарелку, кусок хлеба, ложку, и поспешил в столовую, до плебейского обеда на кухне его демократизм ещё не дорос…
— Добавку если захотите, то сами, а тарелку в таз с тёплой водой, после помою! — кичу вслед дикому мужчине, начавшему реагировать на вкусную еду. С руки пока не ест, но уже прогресс.
— Хорошо, и спасибо, не успел поблагодарить за обед!
— Всегда пожалуйста, обращайтесь! — кажется, и в этой схватке я победила.
Но нам предстоит нешуточное сражение, какое я вполне могу проиграть.
Место под солнцем. И теперь это не метафора, а подоконники на окнах с солнечной стороны дома. Если дядя Фёдор взбунтуется, то хана моим начинаниям, вообще не позволит заниматься хоть каким-то хозяйством.
В этот момент на чердаке послышались гулкие шаги, ох, нравится мне Мефодий, мы ещё только разговор затеяли, а он уже за ящиками полез. Надеюсь, наш хозяин не догадается до времени, о партизанской войне за капустные поля…
К вечеру в сенях, прикрытые старой мешковиной, притаились старые вёдра с мёрзлой землёй, а сбоку довольно много ящиков, на сотню или даже две саженцев хватит, вопрос в другом, где взять столько подоконников.
Но пока у меня нет даже семян, потому сижу в своей комнатке и привожу в порядок те скудные вещи, какие у меня есть. Скорее бы дорога просохла, каким образом я попаду в город, пока понятия не имею, карета не моя, а Фёдор вряд ли мне позволит. Придётся налаживать контакт с местными. И просится в попутчики к тому же старосте.
Очень надеюсь, что добрая память о родителях Верочки позволит мне рассчитывать на помощь селян.
Глава 8. Гостья
После провала со щами я стала осмотрительнее, как разведчица в стане врага. И так уже начинаю выдавать своё иномирное происхождение на мелочах, кто их знает, этих местных. Дядя Фёдор вроде не ханжа, но ради того, чтобы от меня избавиться, может и эту тему к делу пришить.
Понимаю, что надо вести себя скромнее, и пытаюсь, насколько хватает сил.
Посему теперь еда стала в нашем тихом доме проще и постная. Каши с подливой из сушёных грибов, морковь жареная, да всё с квашеной капустой, или солёными огурчиками, но сливочное масло я себе позволяю использовать, слишком постное в рот не лезет, нет никаких сколько-нибудь приличных приправ.
И всё равно Фёдор Григорьевич, да и Мефодий хлебом тарелки обтирают и нахваливают каждый в меру своей общительности и дружелюбности.
Приятная новость, что семена уже у меня, а ящики и землю хозяин не обнаружил, а может быть, посчитал это за какое-то богатство Мефодия. Делаю вид, что меня сии таинственные дела вовсе не касаются.
Понемногу, украдкой, и очень тихо начинаю пока наводить в доме порядки. Чтобы не скиснуть от безделья. Вытряхнула все половики, какие-то и вовсе убрала, перемыла полы, окна в столовой, гостиной, и в своей спальне. Второй этаж решила пока не трогать, там спальня «Его Сиятельства», как я его иногда дразню.
А он пару раз огрызнулся: «Что с тёмной кухарки взять, если она никакой субординации в табеле о рангах не смыслит!».
На том и расходимся. Но моя кулинария его окончательно зацепила, даже постная, и та заставляет Фёдора Григорьевича осознанно терпеть моё присутствие. Грибная подлива с гречкой стала топом, если бы не пост, дожала бы я его на окончательное перемирие.
Чувствую и то, что ему нравится мой настойчивый подход к чистоте и порядку, а главное, что всё это я делаю в крайней степени тихо.
Через пару дней новолуние, вот тогда и начну заниматься с рассадой, надеюсь, что он меня не застукает за сим преступным занятием. А застукает, совру, скажу, что цветочками балуюсь…
После плотного обеда навожу на кухне порядок и показалось, что услышала звон колокольчиков.
— Да нет! Кому надо в такое время приезжать…
Сама себя успокоила и предложила насухо вытирать чистые тарелки.
Мефодий принёс новости, что колокольчик не померещился:
— Барыня, к вам какая-то девица из города, расфуфыренная, говорит, что непременно должна вас увидеть…
Вид у меня зачуханный, руки неухоженные от трудов праведных по дому. На голове вообще не пойми что…
Самое то, что надо, чтобы девиц встречать и привечать.
— А откуда они узнали, что я здесь, может, к барину? Пойду к себе пока спрячусь.
— Да нет же, к вам, про ваше возвращение уж весь город гудит, староста-то съездил в город давеча, так всем и разболтал, а вы же вдова, генеральша…
Настроение моё деловое скисло и уступило место страху.
— Слушай, проводи её в гостиную, я сейчас хоть немного себя в порядок приведу и выйду. Ой, ещё и чай же надо.
— Да, чай-то я вам подам. Не переживайте, и в гостиную гостью-то провожу.
— Сделай милость. Ох, не простит нам этот визит Фёдор Григорьевич…
Мефодий развёл руками и философски заметил:
— Тут уж ничего не попишешь, общество-с, от него разве токмо в тёмном лесу, да и там отыщут любопытствующие.
— И то верно. Всё, нехорошо заставлять гостью ждать. Сейчас выйду.
Пулей промчалась в свою комнату, на ходу расстёгивая пуговицы на стареньком платье. Натянула самое приличное, волосы хоть немного призвала к порядку и шпильками подоткнула. А на плечи накинула цветастую шаль, что обнаружилась на полках старого шкафа.
— Вид ужасный, но тут уж ничего не поделать, я – нищенка, приживалка, и с меня этой девице ничего не обломится. Наверное.
Одного взгляда на гостью стало достаточно, чтобы понять, что она приехала вовсе не ко мне.
— Добрый день, сударыня, — чуть было не сказала лишнего: «Какого лешего вас сюда занесло!», но опомнилась и миролюбиво, улыбнувшись, решила зайти с другого конца. — Как же вы в распутицу решились проехать? Не укачало ли? Сейчас чаю с дороги подадут, не взыщите, мы люди очень простые, да и пост…
Незнакомка с великим разочарованием осмотрела мою нищенскую фигуру в шали не то, что прошлого сезона, а прошлого века. Надо сказать, она очень миленькая. Шатенка, с пухлыми щёчками, яркими живыми глазами, и очень курносая. Миловидность слегка граничит с глуповатым образом куклы. Но это лишь первое впечатление, и она в себе очень уверена. Одета добротно, но слегка вычурно, хотя кто я такая, чтобы судить о местных модных течениях.
— Благодарю, сударыня. Доехала хорошо. И меня привело к вам чувство долга. Ой, простите, не представилась, Гоголева Наталья Ивановна, дочь уездного главы Гоголева Ивана Захаровича, мы уж и не чаяли, что вы когда-либо решите вернуться.
— Да, неприятные обстоятельства вынудили…
— Соболезную вашей утрате, ведь быть женой генерала, это почти что губернатора. Вы непременно должны посещать наши собрания, хотя бы раз в месяц. Местные дамы жаждут с вами познакомиться.
— Боюсь, что это невозможно, я стеснена в средствах, и дом сейчас…
Чуть было не выдала секрет о том, что я здесь незаконно и поместье мне не принадлежит. Но Наталье Ивановне это знать не обязательно.
Мефодий расстарался, принёс пузатый фарфоровый чайник, чашечки и в маленьких вазочках мёд, варенье и какое-то печенье и где только откопал.
И чашки на столе оказалось три…
— Мы все люди очень простые, и, кстати, если вам нужны наряды, простите мою прямолинейность, но у нас есть прекрасная модистка. И берёт недорого. О рукоделии вашей матушки до сих пор ходят легенды, может быть, и вы наделены талантом шить?
Она, видимо, сполна насмотревшись и насытившись моим зачуханным видом, осмотрела с таким же разочарованием гостиную, видимо, не только о рукоделии матушки ходили слухи, но и о богатстве усадьбы…
В этот момент в гостиную вошёл Фёдор Григорьевич, явно собирался меня пожурить за громкие разговоры, но замер на пороге и мгновенно был замечен гостьей, потому не рискнул просто так сбежать.
Наталья Ивановна засияла!
Встрепенулась, на устах улыбка, а глаза теперь сияют ярче солнца на рассвете. Не я вызывала у неё скуку, и не ко мне она приехала. Ей давно нужен был повод познакомиться с молодым холостяком, потенциальным женихом, о котором уж точно ходят легенды и в селе, и в городке.
— Ах, Вера Степановна, представьте нас…
Сладеньким голоском пролепетала Наталья и трижды моргнула, сама же сделала шаг к своей «жертве» обольщения и протянула маленькую пухленькую ручку в чёрной кружевной перчатке.
Керну пришлось пожать руку дочери градоначальника, но целовать не стал, потому что в этот момент услышал, как я его назвала, и хотел было возмутиться, но кто же ему позволит.
— Мой квартирант! — на этом слове я сделала очень яркое ударение и так зыркнула на дядю Фёдора, что тот вдруг осёкся в своём протесте, и промолчал о правах на дом, а я продолжила. — Фёдор Григорьевич Керн, знаменитый переводчик научных трудов, приехал в нашу глушь для поиска вдохновения и тишины. И мы с Мефодием, ратуя за науку, всячески помогаем нашему постояльцу в его непростых трудах.
Керн чуть было не прикусил свой же язык. Уставился на меня с дичайшим недоумением: это потому, что я его так расхвалила или посмела дважды назвать квартирантом?
— Ах, как это волнительно, НАУКИ! В нашей глуши встретить настоящего учёного так же сложно, как увидеть слона…
Наталья пролепетала сладким голоском комплимент и попыталась продемонстрировать свою эрудированность весьма странной метафорой, сравнив учёного мужа со слоном.
Улыбаюсь, ликую. Керн сейчас сполна получает то, чем бы его награждала любая из женщин – общением на совершенно глупые темы. Вот пусть сравнивает и осознаёт, что лучше меня ему компаньонки не найти, по крайней мере, на ближайшее до суда время.
— Может, чай? — предлагаю на правах хозяйки и улыбаюсь.
— Благодарствую, я лишь заехала проведать и пригласить вас на собрание, что состоится через неделю, в смысле женское собрание нашего маленького светского общества, нам было бы интересно узнать про жизнь в столице.
— Ой, боюсь вас разочаровать, сначала я жила в закрытом пансионате для девочек со строжайшей дисциплиной, потом меня выдали замуж за почтенного, уважаемого человека, через некоторое время он тяжело заболел, и я три года была при нём сиделкой, не видя белого света. Так что ничего о жизни столицы не знаю.
И делаю скорбное лицо, несчастной страдалицы, причём искренне, потому что реальность, какую я помню, ещё грустнее, чем её краткое изложение.
— Вы героиня! Не каждая женщина вот так будет самоотверженно выхаживать больного мужа. И вы, наверное, собираетесь вернуться в столицу после того, как уладите дела здесь, — неугомонная Наталья не может остановиться в своих провокационных вопросах. И пока я подбирала верные слова, дядя Фёдор отомстил мне за квартиранта.
— Да, как ни прискорбно, но скоро Вера Степановна вернётся в столицу, как только позволит дорога, так сразу и отбудет. Дела, знаете ли… — Керн с очень расстроенным видом выдал свой план на скорейшее моё изгнание.
— Какая жалость, — гостья с неподдельным разочарованием произнесла эту фразу и так посмотрела на Керна, что стало ясно, о какой жалости идёт речь. Без меня молоденькой девице делать в поместье нечего, а выкурить или выманить красивого, загадочного, учёного отшельника – невозможно.
— Да, очень жаль, но я не спешу, возможно, задержусь до осени, и мы ещё встретимся.
— Ах, как прекрасно, как это прекрасно, до осени я непременно приеду к вам в гости на следующей неделе и привезу наши восхитительные калачи и пастилу к чаю. До скорой встречи, и всё же, как дорога подсохнет, приезжайте, наш дом все знают, в любое время и я сведу вас с нашей модисткой.
Надо признать, самообладание у девушки есть, сдержалась, не проявила явную симпатию, но я намётанным женским взглядом вижу, что она уже влюбилась в Фёдора, в её сознании и венчание произошло, и детей она нарожала, и теперь счастливо живёт с красивым мужем УЧЁНЫМ где-то в столице и всем рассказывает, какой её муж замечательный и прогрессивный.
